Я не стал дослушивать. Этот пафос предназначался уже истории. У истории, в отличие от меня, не было полной ординаторской побитых лекарей.

Я зашел в ординаторскую. Зиновьева обрабатывала Тарасову переносицу, Тарасов шипел и дергал головой, Семён сидел над своим оторванным рукавом с иглой из шовного набора и зашивал его хирургическим узловым. Коровин разливал по стаканам воду из графина. Грач стоял у окна, спиной ко всем.

При моём появлении встали все, кроме Грача.

— Сидеть. — Я прошёл к столу и оглядел свою гвардию. — Доклад о потерях.

— Перегородка цела, кости носа целы, — отчиталась Зиновьева, закручивая флакон. — Гематома будет знатная. У Семёна костюм, у Захара Петровича ссадина на костяшках. У противника, по моим наблюдениям, потери тяжелее.

— Это меня и беспокоит. — Я сел на край стола. — Теперь слушайте, и слушайте внимательно, потому что повторять я не буду. Вы устроили драку в операционной. В стерильной зоне, при развёрнутом столе, при заправленном контуре, в котором четыре литра донорской крови. Вы били офицеров Канцелярии при исполнении, мне плевать, что они начали первыми, у них работа такая, начинать первыми. Любой трибунал Империи разберёт этот эпизод не в нашу пользу. Если бы магистру Серебряному сегодня было выгодно нас закопать, мы бы уже ехали во Владимир в разных машинах. Нам повезло, что ему выгодно другое. Надеюсь что вы понимаете это?

Тарасов разглядывал свои колени, Семён положил иглу.

— Виноваты, Илья Григорьевич, — пробасил Коровин и поставил графин. — Чего уж. В народе говорят, за своего телёнка и корова волка бодает. Телёнка у нас отнимали, вот и бодали. А что в стерильной зоне, это да, это срам.

— Срам, Захар Петрович, — согласился я. — Зафиксируем и пойдём дальше. Теперь хорошая новость, и она персональная. Семён. Твой дядя жив, здоров, проверку Канцелярии прошёл, и через неделю-другую магистр Леопольд Величко вернётся в Муром. Источник, лично Серебряный, при свидетеле в моём лице.

Семён поднял голову. Он смотрел на меня, и я видел, как новость проходит сквозь него медленно, слоями, как контраст по сосудам. Он открыл рот, закрыл, снова открыл и выговорил:

— Спасибо.

— Не мне. Скажешь дяде, чтобы в следующий раз писал письма. — Я повернулся к окну. — Денис.

Грач не обернулся. Плечи его были неподвижными, и по этим плечам я читал всё, что он думал о сегодняшнем утре, о вчерашнем дне и о себе.

— Денис, развернись. Разговор лицом проводят.

Он повернулся и смотрел сквозь меня, в точку на стене.

— Пациента увезли, — сказал я. — Живого. В единственное место, где его камень не вскроется сам и его не вскроют дураки. Это лучший из доступных исходов на сегодня, и ты это знаешь. А теперь о том, что было в операционной. Люди умирают, Денис. Иногда мы бессильны. Истерика у стола, это непозволительная роскошь для любого, кто стоит рядом с больным. Для тебя тоже. Прекрати.

— Истерика. — Грач усмехнулся, и усмешка вышла страшноватой. — Вам легко говорить, Илья Григорьевич. У вас ещё никто не умирал на столе.

В ординаторской стало тихо. Зиновьева замерла с флаконом в руке, Семён сделал движение встать, я остановил его взглядом.

— Всё когда-то бывает в первый раз, — сказал я.

Сказал ровно, без нажима, и это была чистая правда, в этом мире на моём столе ещё никто не оставался. В прошлом мире у меня было собственное кладбище, как у каждого хирурга. Я помнил их всех, имена, даты, даже цвет кафеля в той операционной в ночь, когда я потерял первого. Мне было двадцать девять, мужчина, пятьдесят четыре года, разрыв аневризмы брюшной аорты, мы не успели на семь минут. Своё кладбище в этой жизни я собирался держать пустым так долго, как смогу, и трезво понимал цену этому «как смогу».

Грач смотрел на меня. Злость уходила из его лица медленно, и под ней оставалась лишь усталость.

— За работу, — сказал я всем. — Лист записи на сегодня никто не отменял, и в коридоре с утра сидят живые пациенты с обычными человеческими болячками. Подарите им скучный день. Денис, после приёма зайди ко мне, разговор не закончен.

В больницу я пошёл после двух, отсидев приём. Три гипертонии, одна грыжа и подагра, упорно лечившаяся у знахаря капустным листом, вернули мне душевное равновесие лучше любой медитации. По дороге через двор стало видно, во что превращается наша тихая провинциальная больница. У служебного входа стояли два фургона Канцелярии, люди в форме носили внутрь ящики с маркировкой, которой я не знал, а на крыше пристройки монтировали решётчатую конструкцию, похожую на антенну и на виселицу одновременно. Временный пункт дислокации пускал корни.

У бокса Анны теперь стояли четверо, двое давешних менталистов и двое новых, а между ними, поперёк дверного проёма, лежал лев размером с хороший диван. Для людей без дара Ррык в астральной форме был пустым местом, и только то, как все четверо бессознательно жались к краям проёма, оставляя середину свободной, выдавало работу инстинктов менталистов Канцелярии.

Я перешагнул через львиный хвост и закрыл за собой дверь. Ключ торчал изнутри, Ника уже позаботилась и я повернул его на два оборота.

— Все здесь? — спросил я.

— Все, — отозвалась Ника от кровати.

Она сидела на стуле у изголовья, со столиком, на котором остывал чай, и выглядела спокойной, той рабочей спокойностью, которую я любил в ней больше всех её улыбок. Анна дышала с аппаратом, в прежнем ритме, монитор держал семьдесят два, дренажный пакет у кровати был пуст, его сменили.

— Тогда прошу, — сказал я в пустоту бокса. — Проявляйтесь. Совет так совет, я хочу видеть всех, с кем воюю на одной стороне. И Ника имеет право видеть то же самое.

Воздух в боксе сдвинулся.

Первым проявился Ррык. Лев просто стал плотнее, набрал цвета и веса, и линолеум под его лапами слышимо скрипнул. В материальной форме он занял всё пространство между дверью и кроватью, и грива его доставала до стойки с инфузоматами. Шипа стекла откуда-то сверху на спинку кровати, дымчатая кошка с глазами цвета янтаря, сложила лапы и обвила их хвостом с точностью фарфоровой статуэтки. Ворон возник под потолком, на кронштейне телевизора, который в этом боксе никто никогда не включал, его перья отливали мокрым асфальтом. Айла спланировала на подоконник, в солнечное пятно, и серебристый мех вспыхнул на свету. Фырк с моего плеча перепрыгнул на столик, к чайному блюдцу, и навис над ним с инспекцией. На блюдце лежали три сушки, и по тому, как Фырк примерялся, судьба их была решена. Ника, не оборачиваясь, молча пододвинула блюдце ближе к бурундуку, эти двое спелись давно и обходились без слов.

— Зоопарк на выезде, — сказала она тихо.

— Совет. Докладывайте, что у нас. Ворон?

Ворон переступил на кронштейне, и голос его проскрипел, как несмазанная дверь.

— След подтверждён. Я ходил по астральным линиям три ночи. Узловые точки активны, перекачка идёт. Направление совпадает с тем, что ты видел в памяти турецкого хирурга, Лукумон. Сеть стягивается к одному месту, и место это строится. Большое. Я не подходил близко, там сторожа.

— Сторожа, — повторил я. — Какие?

— Не духи. И не люди. — Ворон помолчал. — Я таких раньше не встречал. Поэтому и не подходил.

— Шипа?

Кошка на спинке кровати приоткрыла янтарные глаза. Говорила она редко и мало, следовой дух, привыкший работать носом там, где другие работают языком.

— Я прошла след каменного человека, Лукумон. От вашего Центра назад, до вокзала, до поезда. Чисто. Его никто не вёл по городу и никто не встречал. Он приехал к вам сам, своими ногами, уже упакованный. — Она повела ухом в сторону окна, за которым перекликались монтажники Канцелярии. — Это хуже слежки. Слежку можно заметить. А этого человека просто отправили, как посылку.

— Медлить больше нельзя, Лукумон. — Айла повернулась на подоконнике, и солнце прошло сквозь её перепонки. — Совет считает так же. Каждую неделю сеть выпивает людей. Сегодня ты сам видел, во что они их упаковывают. Установка в Эфесе была прототипом, опытным образцом. То, что строится сейчас, это промышленная серия. Когда её запустят, счёт пойдёт на города.