— Прекратить! — Голос Серебряного ударил по операционной, как разряд.

Моя команда дрогнула, а его люди застыли по стойке. Магистр обвёл взглядом разгромленный зал, перевёрнутый столик с инструментами, кровь на полу, из разбитого носа и повернулся ко мне. — Полюбуйтесь, Разумовский. Вот до чего вы довели своих людей.

Я смотрел на свою команду. На Семёна с оторванным по шву рукавом хирургического костюма. На Тарасова, у которого из носа на маску, сорванную и болтавшуюся на одной завязке, капала кровь, ему тоже прилетело, и судя по ухмылке, он считал размен выгодным. На Грача, висевшего в руках менталистов, он уже не рвался, просто часто дышал и смотрел на каменное тело.

— Нет, магистр. — Я сказал тихо. — Это вы со своими тайнами и играми всех довели. Эти люди двое суток воевали за пациента, проиграли, узнали, что он жив, получили шанс его вернуть и тут вы вламываетесь в их операционную без единого слова объяснений и начинаете распоряжаться их больным, как своим имуществом. Они лекари, магистр. У лекаря можно отнять зарплату, сон и выходные, он утрётся. Отнимать пациента у него нельзя.

Ярость во мне к этому моменту дошла до той отметки, за которой она перестаёт быть горячей. Я знал за собой это состояние и не любил его, в нём я делал вещи, о которых потом вспоминал с лёгким ужасом. Мир становился очень медленным и очень подробным. Я видел пульс на шее ближайшего менталиста, частит, под сто двадцать. Видел, как Балков перекатывает желваки. Видел всё и никуда не торопился.

Я засунул руки в карманы стерильного халата, жест, за который в любом оперблоке мира бьют по этим самым рукам, но стерильность этого зала умерла. Я постоял так, обводя взглядом свою помятую гвардию, одного за другим, и не сказал ни слова.

Фырк спикировал с лампы и проявился у меня на плече.

— Жесть, двуногий, — сообщил Фырк мне в ухо трагическим шёпотом, слышным только нам двоим. — Ты сейчас просто глыба. Гранитный монумент самому себе. Энергетика такая, что у меня усы трещат, а я, между прочим, бестелесный. Глянь на их лысого, у него глаз дёргается и фуражка отдельно от головы живёт. Ещё немного и он попросится в отставку прямо тут, по состоянию здоровья.

Спасибо, дружище, подумал я. Поддержка засчитана.

— Так, — сказал я вслух. — Бригада. Марш в ординаторскую, гладиаторы. Сидеть и ждать меня. Зиновьева, лоток сдай сёстрам. Выполнять.

Они пошли. Понуро, гуськом, мимо менталистов, и менталисты сами расступались, не по приказу. Семён перед выходом обернулся на стол, на каменного пациента, я кивнул ему, позже. Грача отпустили последним. Он постоял, расправил смятый ворот и вышел, глядя прямо перед собой.

Балков подошёл, когда за командой закрылась дверь. Форма его была в порядке, фуражка на месте, он уже набрал воздуха, офицер, готовый закрыть инцидент примирительной протокольной фразой.

Заговорить я ему не дал.

— Капитан. — Говорил я тихо, почти ласково. — Запомните сами и доведите до личного состава. Если ваши люди ещё раз тронут пальцем моих лекарей, вас не спасёт ни магистр, ни присяга, ни вся ваша Канцелярия. Я не боевой маг, капитан, у меня даже Искры нет, вам докладывали. Но я хирург. Я знаю на человеческом теле точки, нажатие на которые превращает строевого офицера в лежачего больного до конца его дней или в овощ, пускающий слюни. Без замаха, без оружия, одним пальцем, и ни один эксперт не докажет, что это было нападение. Хотите подробностей, приходите на приём, расскажу.

Анатомической правды в этой речи было процентов десять, и те притянуты за уши, но произносил я её, как диагноз, со скукой многолетней практики в голосе, а в медицинскую жуть, рассказанную таким тоном, верит даже реаниматолог. Балков сглотнул.

— Мы друг друга поняли?

— Так точно, — сказал Балков.

К операционному столу мы с Серебряным подошли вдвоём. Аркадий Дмитриевич лежал под стерильным бельём, которое больше ничего не защищало, и в окне над грудиной так и темнела разметка моего несостоявшегося разреза, две точки йодной туши, между которыми я не успел провести линию.

— Что с ним делать? — спросил я. — Только без формулировок из доклада. По существу.

— Канцелярия заберёт его в столицу. Сегодня же, спецбортом. У нас есть защищённое хранилище с астральной изоляцией, единственное место в Империи, где канал из этого камня не пробьётся наружу, если механизм сработает сам. Пока панцирь цел, с ним ничего не случится, наши эксперты будут искать способ вскрыть сейф, не отправив содержимое адресату. А вот когда ваша мать очнется, Разумовский, и Радулов это узнает…

— Моя мать остается в Муроме. — Я не дал ему довести мысль до конца, потому что конец я уже слышал и второй заход на эти ворота меня не интересовал. — Мы закрыли вопрос десять минут назад. И раз уж зашла речь о вашем хранилище, у меня к нему нет доверия, магистр. Всё, что забирает ваша Канцелярия, исчезает с концами. Магистра Леопольда Величко ваши люди эвакуировали из Владимира, под охрану, до выяснения. С тех пор его родной племянник, мой лекарь, не получил от дяди ни письма, ни даже казенной открытки к Рождеству. Куда я, по-вашему, должен складывать ваши гарантии?

И тут Серебряный усмехнулся. Коротко, одним углом рта, я видел его усмешку считаное число раз и каждый раз, перед ходом, который он приберегал заранее.

— Плохо вы о нас думаете, Разумовский. Магистр Величко жив, здоров и заметно поправился на казённых харчах. Метку Архивариуса с него сняли, проверку он прошёл, и через неделю-другую вернётся домой. Можете обрадовать племянника. Считайте это жестом доброй воли, сегодня я делаю их больше, чем за весь прошлый квартал.

Я приподнял бровь. Сдержаться не получилось, новость была хорошей, по-настоящему хорошей, первой за это утро, принадлежала она по праву Семёну. Заодно я отметил сам себе факт, магистр приехал торговаться и привёз размен заранее. Анну ему не отдали, и он знал, что не отдадут. Лощинин был настоящей целью с самого начала.

— Хорошо, — сказал я. — Забирайте. С условиями. Первое, я получаю копии всех заключений ваших экспертов по этому телу. Не выжимку, а копии. Второе, если найдёте способ вскрыть сейф без смерти пациента, операцию делаю я, с моей бригадой, хоть в вашем хранилище. Он наш больной, магистр. Мы его не бросаем, мы переводим его в другой стационар. Почувствуйте разницу.

— Первое — да. Второе… — Серебряный посмотрел на каменное лицо с серебряной щелью между век. — Второе я запомню. Это всё?

— Всё. Балков, забирайте пациента.

Выносили Аркадия Дмитриевича шестеро. Спецконтейнер у Канцелярии нашёлся быстро, длинный ящик с матовыми стенками, изнутри выстланный чем-то вроде свинцовой фольги, и когда тело перекладывали со стола, я услышал, как натужно выдохнули все шестеро разом. Окаменевший человек весил вдвое больше живого. Носилки под ним прогнулись, контейнер принял его с глухим стуком, какого не бывает при погрузке человеческого тела, и от этого стука у меня свело челюсть.

Я стоял у опустевшего операционного стола и провожал ящик взглядом. Сутки назад этот человек был моим самым безнадежным покойником. Час назад, самым невозможным пациентом, под которого я собрал лучшую бригаду в губернии и подписал бумагу, где все последствия принимал на себя единолично. Теперь его увозили люди в форме.

Хирург во мне требовал остановить погрузку и вернуть больного на стол. Взрослый человек умел складывать вероятности и поэтому стоял и смотрел, вскрыть сейф сегодня означало убить. Я разжал кулаки и пошёл к своей команде. «Аркадий Дмитриевич, — мысленно сказал я в спину ящику, — мы не прощаемся. — У вас остался открытый счёт в этом учреждении, и я намерен его закрыть».

Серебряный у дверей отдавал распоряжения и Балков записывал, кивая на каждой точке.

— Временный пункт дислокации развернуть в больнице. Сегодня. Состав, две смены, ротация через моих людей во Владимире. Радулов попытается вернуть женщину, вопрос времени. Когда он попробует, мы обязаны быть здесь и встретить его первыми.