— Нет, — Канарис убрал пистолет в кобуру, пристегнутую под мышкой. — Если меня, несмотря на вашу защиту, схватят, то непременно обыщут. И если найдут это ваше спецсредство, вся встреча пойдет насмарку.

— Думаю, что Жуков не нарушит данного слова, — уверенно сказал Остер.

— Надеюсь, — ответил глава Абвера. — Готовьте самолет. Вылетаем через час.

— Слушаюсь.

Оберст вышел. Канарис остался один. Он подошел к окну, глядя на серое утреннее небо. Где-то там, на востоке, его ждал человек, от которого зависела судьба Германии. Или, по крайней мере, его, адмирала, собственная судьба.

Через три с половиной часа, выйдя из салон транспортного «Юнкерса» в Варшаве, Канарис пересел в трехместный «Шторьх», что стоял на взлетной полосе, прогревая мотор. Кроме адмирала и пилота, в кабину поднялся и Ханс Остер.

— Вы уверены, что долетим на этом? — угрюмо поинтересовался глава Абвера пилота, пристегиваясь в кресле.

— Так точно, господин адмирал, — ответил тот. — Топлива до Бреста хватит. А там — дозаправимся и до точки.

— Хорошо, — буркнул Канарис. — И постарайтесь, чтобы аппарат не слишком трясло.

— Это же «Аист», господин адмирал! Он парит…

В 11.30 «Шторьх» приземлился на лесной поляне, несколько раз подпрыгнув на кочках. Глава Абвера с трудом отстегнул ремни, его мутило. Пилот заглушил мотор. Оберст помог своему начальнику выбраться из кабины, приказ пилоту:

— Ждать здесь!

— Слушаюсь! — откликнулся тот, оглядываясь с тревогой.

Ему явно мерещились партизаны — бородатые мужики в зипунах и с топорами за поясом. Канарис тоже огляделся. Лес, поле, вдалеке, какое-то полуразрушенное строение. Ни души. Только ветер шуршит листвой, да где-то поют птицы.

Остер сверился с картой и повел своего начальника к строению, которое оказалось бывшей водонапорной башней, стараясь не торопиться. Сапоги вязли в раскисшей после недавнего дождя почве. До встречи оставалось пятнадцать минут.

В сотне метров от цели, адмирал кивнул сопровождающему и тот, придерживая автомат, кинулся в кустарник. А сам глава Абвера, направился башне, рядом с которой никого еще не было. Остановился и принялся озираться.

Ровно в 12:00 из леса вышли двое. Впереди шел коренастый, невысокого роста военный, в простой полевой форме без знаков различия. За ним, смутной тенью, еще один человек. Канарис удовлетворенно кивнул. Выходит не он один нарушил изначальную договоренность.

Берлин, Гестапо. 27 августа 1941 года.

Генерал-полковник Эрих Гёпнер стоял на вытяжку посреди кабинета следователя. Он оставался в этой позе уже третий час. Сначала его допрашивал какой-то обершарфюрер, а потом пришел сам папаша Мюллер. Он отослал подчиненного и тихо спросил:

— Генерал-полковник, вы понимаете, что фюрер не простит вам потери 4-й танковой группы?

— Группа не была потеряна, — ответил бывший командующий, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Она была уничтожена превосходящими силами противника.

— Мы уже это слышали, — перебил его группенфюрер. — Гудериан, Гот, теперь вы. Каждый из вас лишил Рейх значительной часть его танковой мощи. В итоге, Гудериан под домашним арестом. Гот — в плену у русских…

— Я не сдавался в плен, — сказал Гёпнер.

— Да, — усмехнулся Мюллер. — Вы сбежали. Оставили свои дивизии, солдат, технику. Прилетели в Берлин на самолете, как какой-нибудь… — он не договорил, покачал головой.

— Я выполнял приказ. Мне приказали перебросить группу на север, к Ленинграду.

— И вы начали переброску, не обеспечив прикрытия. Русские настигли вас на станции Полоцк. И уничтожили.

— Я не знал, что они так близко. Разведка…

— Не надо все валить на разведку, — отмахнулся шеф Гестапо. — Это ваша разведка. Вы — командующий. и отвечаете за все. И за разведку тоже.

Бывший командующий 4-й танковой группой опустил голову.

— Что со мной будет? — спросил он тихо.

— Фюрер требует суда, — ответил Мюллер. — Военного трибунала. За потерю группы, за отступление, за дезертирство.

— Я не дезертир! — Гёпнер поднял голову. — Я…

— Молчать! — рявкнул группенфюрер. — Вы сбежали, бросив вверенные вам части. Это дезертирство. По законам военного времени — расстрел.

Бывший командующий 4-й танковой группой побледнел.

— Однако, — продолжил Мюллер, — я могу замолвить за вас словечко. Если вы окажете мне одну услугу.

— Какую, группенфюрер?

— Напишете письмо Жукову, от своего имени. Расскажете о том, как вас унизили, как с вами обращаются, и о том, что вы готовы сотрудничать. В этом же письме вы изложите некие важные сведения о немецкой армии.

— Я не предатель, — сказал Гёпнер.

— Вы — человек, который хочет жить, — ответил шеф Гестапо. — Жуков вас поймет, как солдат солдата. Он может поверить, что вы переходите на его сторону.

— А на самом деле?

— На самом деле вы будете работать на нас. Передавать ему то, что скажем мы. Дезинформацию.

Бывший командующий 4-й танковой группой молчал. Потом спросил:

— Он не поверит.

— Поверит, — сказал Мюллер. — Вы — генерал-полковник, а не майор какой-нибудь. У вас есть звание, ордена, репутация. Жуков не откажется от такого источника.

— А если он захочет меня использовать?

— Пусть использует, а мы будем использовать его.

Гёпнер снова замолчал. Потом кивнул:

— Хорошо. Я все напишу.

— Правильное решение, — согласился группенфюрер. — Вас проводят в камеру, накормят, дадут выспаться. И вы в спокойной обстановке продумаете черновик письма.

Бывшего командующего 4-й танковой группой увели. Мюллер вернулся в свой кабинет. Ему тоже было о чем подумать. Гёпнер — не лучший вариант, но других пока не было. Судя по тому, что Жуков не ответил, он предпочел связаться с Канарисом.

Следовательно, операция «Путеец» должна войти в новую фазу, а для этого битый генерал-полковник вполне сгодится. Да он не то что письмо напишет, он будет есть из рук папаши Мюллера, чтобы только выжить.

Район западнее Минска. 27 августа 1941 года.

Я вышел из леса ровно в полдень. Грибник — за мной, в нескольких шагах позади, держа руку в кармане плаща. На той стороне поляны, у полуразрушенной водонапорной башни, стоял невысокий сухопарый человек в штатском плаще. Я подошел к нему, остановился.

— Здравствуйте, господин генерал, — сказал адмирал по-русски. Акцент чувствовался, но говорил он чисто. — Рад видеть вас живым и здоровым.

Я кивнул. Это был Канарис, которого я помнил по фотографиям, виденным мною еще в прошлой жизни. Разумеется, немцы могли подобрать какого-нибудь актера и загримировать его под главу Абвера, но зачем?

— Вы хотели со мною встретиться?

Адмирал кивнул.

— Я хочу предложить вам мир. Не капитуляцию Германии, а остановку военных действий. На условиях…

— Каких еще условиях? — перебил его я.

— Вы останавливаете наступление. Мы отводим войска на свои исходные позиции. Вы — на свои. В награду мы передадим вам передовые немецкие технологии.

Я усмехнулся.

— Адмирал, вы предлагаете мне поверить вам на слово? Гитлер не отведет войска. Он будет воевать до последнего солдата.

— Гитлера не будет, — тихо сказал Канарис. — Армия…

— Что — армия? — перебил его я. — Армия его поддерживает. Ваши генералы боятся его больше, чем нас. Вы сами это знаете.

Глава Абвера промолчал.

— Вы хотите мира, — продолжал я. — Хорошо. Я тоже не хочу, чтобы гибли мои бойцы, но останавливаться не буду. Немецким войскам нечего делать на советской земле.

— Что же вы предлагаете?

— От вас должны последовать не обещания, а конкретные действия, — ответил я. — Вы говорите, что Гитлер скоро уйдет. Хорошо. Действуйте. Однако, в конечном счете, это внутреннее дело Германии. Если вы действительно хотите остановить войну, так передайте мне подробную схему дислокации немецких войск под Ленинградом, здесь, в Белоруссии и на Юго-Западном направлении. Назовите имена ваших агентов в нашем тылу. Прикажите вашим диверсантам прекратить операции.