Я взял бинокль, всмотрелся. Внизу, у небольшой рощицы, виднелись несколько палаток, штабные машины, сновали фигурки командиров. Обычный полевой штаб, каких я видел сотни. Правда, бойцы Пронина выглядели непривычно.

— Поехали вниз, — сказал я. — Хочу посмотреть поближе.

Машина осторожно спустилась по разбитой дороге к месту работ. Едва мы остановились, как нас окружили ополченцы. Пожилые мужчины с сединой в бородах, совсем молодые парни, еще не брившиеся, интеллигенты в очках с закатанными рукавами, рабочие в промасленных спецовках. Все с лопатами, кирками, ломами — кто во что горазд.

— Здравствуйте товарищ генерал! — раздавалось отовсюду.

Я поднял руку, призывая к тишине:

— Здорово, москвичи! Как работается?

— Работаем, товарищ генерал армии! — ответил кто-то из толпы. — Земля тут, правда, тяжелая — глина да песок. Однако ничего, осилим!

Я подошел к краю свежевырытой траншеи. Глубина ее была уже почти по грудь, ровные стенки, бруствер аккуратно обложен дерном. Хорошая работа. Профессиональная. Признаться, не ожидал от штатских.

— Кто учил? — спросил я.

— Саперы приходили, — ответил немолодой мужчина в кепке, с густыми усами. — Показали, как правильно. А мы уже сами.

Я посмотрел на его руки — рабочие, мозолистые. Такой не впервой лопату держит.

— Откуда сам?

— С завода, товарищ командующий. «Серп и Молот». Металлист я.

— Хороший металлист, видать, — сказал я. — Землю тоже хорошо роешь. Молодец.

Он смущенно улыбнулся. А я пошел дальше, вдоль линии обороны. Навстречу прибежал командир дивизии, генерал-майор Пронин — невысокий, коренастый, с простым крестьянским лицом. Кадровый военный, прошедший еще Гражданскую.

— Докладывайте, товарищ Пронин, — сказал я. — Сколько людей, как вооружены, какая задача?

— Людей, товарищ командующий, — десять тысяч двести человек, — четко ответил он. — Три стрелковых полка, артиллерийский дивизион — двадцать четыре орудия, сорок пять миллиметров. Пулеметов — сто двадцать, винтовок — по штату. Минометов — тридцать шесть. С боеприпасами пока напряженка, но обещали подбросить.

— И все ополченцы?

— Так точно. Рабочие московских заводов, студенты, профессора, инженеры. Есть даже артисты из театров. — Пронин усмехнулся. — Вчера один, артист, говорит: «Я в театре играл генералов, а теперь сам солдатом стал».

Я покачал головой:

— Артисты… А стреляют как?

— Пока не приходилось, товарищ командующий, но роют — залюбуешься. И учатся быстро. Вчера саперы показали, как мину ставить — сегодня уже полторы тысячи поставили. А главное — настрой. Сердитые они, товарищ командующий. У многих семьи в Москве, дети, внуки. Они за них драться будут — не остановишь.

Я кивнул. Настрой — это хорошо, но война, она не только настрою требует. Она требует умения, выдержки, навыка. А этого у ополченцев, очевидно, пока нет. Даже по тому, как они ко мне обращались, видно, что не строевые.

— Учить надо, — сказал я. — Каждый день, каждый час. Пока немцы не подошли. Стрелковое дело, тактика, взаимодействие. Вы, кадровые, отвечаете за это.

— Вас понял, товарищ командующий.

Мы подошли к артиллерийской позиции. Здесь ополченцы окапывали орудия — сорокапятки, малютки, но для борьбы с танками самое то. Возле одной пушки суетились трое — пожилой усатый дядька, похоже, бывший артиллерист, и два молодых парня, явно впервые видящих орудие вблизи.

— Товарищ генерал армии! — гаркнул усатый и вытянулся, приложив ладонь к кепке.

— Вольно, — сказал я. — Как звать?

— Командир отделения запаса Сидоров, Иван Петрович. В германскую в артиллерии служил, потом в Гражданскую. Сейчас вот… опять пригодился.

— Учишь молодых?

— Учу, товарищ генерал армии. Толковые ребята, схватывают на лету. За неделю, думаю, подготовлю.

Я подошел к одному из парней:

— Откуда сам?

— С завода, товарищ генерал армии. Срочную служил. Токарем работал. Фашистов еще не бил, но буду.

— Будешь, — сказал я. — Главное — не спеши. Прицелься, подпусти поближе, бей наверняка. Как понял?

— Вас понял, товарищ генерал армии.

Я пошел дальше. Везде, куда ни глянь, кипела работа. Люди рыли, копали, ставили мины, таскали бревна для дотов. Кто-то пел — тихо, вполголоса, словно сам себе. Московские песни, заводские, рабочие.

Они пришли сюда прямо со станков, из институтских аудиторий, из театральных гримерок. И теперь они возводили оборонительные сооружения, которые должны были остановить врага.

К полудню я добрался до командного пункта 1-й дивизии Московского ополчения, расположенног в нескольких палатках под большим дубом. Здесь меня ждали командиры полков, начальник штаба, политработники.

— Садитесь, товарищи, — сказал я, усаживаясь на складной стул. — Докладывайте подробно.

Пронин развернул карту, принялся докладывать:

— Участок обороны дивизии — двенадцать километров по фронту, от деревни Полыковичи до села Княжицы. Правый фланг примыкает к позициям 19-го мехкорпуса, левый — к 13-й армии. Готовим три линии траншей полного профиля, противотанковый ров, минные поля, дзоты. К исходу тридцатого июля планируем закончить основные работы.

— А если немцы раньше полезут?

— Тогда будем драться на недостроенных укреплениях, — твердо ответил генерал-майор. — Люди готовы.

Я посмотрел на командиров полков.

— Товарищи, — сказал я. — Вы, наверное, знаете, какая обстановка на фронте. Гитлер собирает все силы, чтобы раздавить нас. Он бросит сюда танки, авиацию, пехоту. И мы должны выстоять. — Я обвел взглядом присутствующих. — Ваша дивизия — ополченская. Это значит, что за вашей спиной — Москва. Ваши семьи, ваши дома, ваши заводы, ваши театры, ваши институты. Если мы не выстоим здесь, враг придет туда. Поэтому каждый из вас должен сделать все, чтобы остановить его. И даже больше.

— Выстоим, товарищ командующий! — сказал один из командиров, молодой парень с нашивками лейтенанта. — Мы не отступим.

— Верю, — ответил я. — Однако мало не отступить. Надо научиться наступать, чтобы фрицы поняли, что с нами воевать — себе дороже… Работайте, товарищи. Я буду навещать вас. Если что нужно — докладывайте сразу, через штаб фронта. Снаряды, патроны, лопаты — все дадим. А вы дайте мне оборону, через которую враг не пройдет.

— Есть, товарищ командующий!

Берлин, гестапо, камера предварительного заключения. 27 июля 1941 года.

Отто Скорцени сидел на голом бетонном полу, прислонившись спиной к стене. Камера была маленькой, сырой, с единственной лампочкой под потолком, горевшей круглосуточно. Трое суток без допросов, без объяснений, без надежды.

Он не понимал, что произошло. Еще неделю назад он был на подъеме — его доклады о «вербовке» Жукова вызывали одобрение, его имя произносили с уважением в коридорах РСХА. А теперь вот камера, вонь, крысы в углах и полная неизвестность.

Лязгнул засов. Дверь открылась. На пороге стоял тюремщик в форме гестапо, буркнул:

— Выходите.

Гауптшарфюрер поднялся с трудом. Затекшие ноги плохо слушались. Его вывели в коридор, повели длинными переходами, затем вверх по лестнице, снова коридорами. Наконец остановились у массивной двери. Тюремщик постучал, открыл, втолкнул Скорцени внутрь.

Кабинет был неожиданно уютным с хорошей мебелью, ковром на полу и портретом Гитлера на стене. За столом сидел Вальтер Шелленберг, элегантный, спокойный, холодно поблескивающий стеклами очков.

Рядом с ним, чуть поодаль, находился еще один человек — сухой, с неприятным цепким взглядом, в форме группенфюрера СС. Увидев его, гауптшарфюрер поневоле содрогнулся. Не удивительно, ведь это был шеф Гестапо Генрих Мюллер.

— Садитесь, гауптшарфюрер, — произнес начальник IV управления СД и указал на стул напротив стола.

Скорцени сел, чувствуя себя нашкодившим школьником.

— Вы, наверное, гадаете, зачем вы здесь, — начал Шелленберг спокойно. — Объясняю. Ваша операция с Жуковым провалилась. Провалилась полностью и катастрофически. Жуков не был вашим агентом. Он был инициатором операции русской контрразведки, который использовал вас и вашего фон Вирхова для передачи нам дезинформации. Благодаря ей Клейст и Гудериан попали в ловушку. Вверенные им дивизии уничтожены.