— Да, и они нам еще очень пригодятся.

— 4-й воздушно-десантный корпус Жадова. В строю сейчас три тысячи человек, — опять заговорил Маландин. — Выведен в резерв, нуждается в доукомплектовании. Жадов докладывает, что в случае пополнения, через неделю будет готов к выполнению любого приказа.

— Надо пополнить, Герман Капитонович.

— Партизанское соединение Бирюкова — пятнадцать тысяч человек, — кивнув, продолжал докладывать начальник штаба, — по-прежнему действует в тылу врага в районе Бобруйска и Барановичей. Связь с ними устойчивая, осуществляется через штаб фронта.

— Молодцы, партизаны. Нам без их поддержки пришлось бы туго, — сказал я и подумал.

Три армии, два мехкорпуса, десантники, партизаны — всего около двухсот тысяч человек, если подсчитать вообще всех. Против полумиллиона немцев, которых гитлеровцы соберут на центральном участке фронта.

— Я вот что думаю, товарищ командующий, — снова заговорил Маландин. — Если гитлеровцы ослабят давление на Юго-Западном фронте, может Ставка перебросит к нам 16-ю армию генерала Лукина?

— Лукин — это хорошо, — сказал я. — Лукин мужик надежный. Не подведет. Запрошу Ставку.

— Георгий Константинович, — Маландин помялся, — а 3-я и 10-я армии… Они же вышли из окружения без техники, без артиллерии, люди измотаны. Если немцы ударят, они не сдюжат.

— Знаю, — ответил я. — Потому и не буду ставить их в первую линию. 3-ю армию отведем в резерв, за Полоцк. Пусть Кузнецов приводит свое соединение в порядок, пополняется, вооружается. 10-ю армию Голубева направим в Пинские леса, к партизанам. Там они восстановятся и будут действовать по тылам.

— Хорошо, товарищ командующий.

Я подошел к карте, провел карандашом линию:

— Что ж, подведем итоги. Первую линию нашей обороны составляет 4-я армия Коробкова на Березине и 13-я армия Филатова на Днепре. Вторую линию, соответственно, 3-я армия Кузнецова в резерве за Полоцком, 19-й и 22-й мехкорпуса наша подвижная группа за Днепром. Десантники Жадова, после доукомплектования, составят общий резерв. Партизаны Бирюкова пусть по-прежнему действуют в тылу, на коммуникациях противника.

— Георгий Константинович, — сказал начштаба, — а Голубев не обидится, что его в партизаны отправляют?

Я усмехнулся, сказал:

— Не обидится. Его люди вышли из окружения, они знают лес, знают, как бить немцев с тыла. Лучших партизан, чем они, не найти. А когда подойдут сибиряки, мы их довооружим и снова вернем в основной состав.

— Вас понял, товарищ командующий.

— Значит, так, Герман Капитонович, — продолжал я. — Времени на раскачку у нас нет, следовательно придется все мероприятия по доукомплектованию, ремонту, пополнению запасов горючего и боеприпасов, как говорится, проводить на ходу. Так что, приказ Коробкову по-прежнему держать Березину любой ценой. Если немцы прорвутся там, они выйдут во фланг Филатову. Филатов пусть готовит позиции к глубокой обороне, минирует, окапывается, создает ложные позиции. Кузнецов и Голубев, пусть восстанавливаются с нашей помощью и готовятся к действиям в тылу. Ну а Фекленко и Кондрусеву, как самым боеготовым на сей момент, передайте пусть ждут приказа.

— А Жадов? — спросил Маландин.

— Жадов пока остается в резерве. Если немцы прорвут первую линию, десантники закроют дыру. А если нет — будут уничтожать вместе с партизанами тылы врага.

Я откинулся на спинку стула, глядя на карту. Двести без малого тысяч наших против пятисот ихних. Соотношение хуже некуда. Вот только у меня было то, чего не было у немцев — время на подготовку, знание местности и люди, которые уже доказали, что умеют побеждать.

— Товарищ командующий, — тихо сказал Маландин, — а если не сдержим? Если немцы прорвут Днепр и пойдут на Смоленск?

Я посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом:

— Если не сдержим, Герман Капитонович, то все, что мы сделали за последние недели, пойдет прахом. Немцы выйдут на оперативный простор, и тогда Москва окажется под ударом раньше, чем подойдут сибиряки. Поэтому мы сдержим. Любой ценой. Зароемся в землю, измотаем их в оборонительных боях, заставим их платить за каждый километр нашей земли тысячами жизней. А когда они выдохнутся — ударим. — Я показал на линию на карте, прочерченную по Днепру: — Здесь пройдет наш рубеж. Здесь мы остановим фрицев.

Рейхсканцелярия, кабинет фюрера. 27 июля 1941 года.

Штурмбаннфюрер Шелленберг лишь недавно переведенный в IV управление СД РСХА вошел в кабинет и сразу понял, что разнос будет страшным. При этом — незаслуженным. Ведь он лишь недавно начал принимать дела у Йоста.

Гитлер метался по комнате, как загнанный зверь. Фельдмаршалы Кейтель и Йодль стояли навытяжку, стараясь не дышать. На огромном столе были разбросаны карты, сводки с фронта, какие-то бумаги.

— Вы! — заорал Гитлер, едва заместитель начальника IV управления переступил порог. — Ваша разведка! Ваши гении! Ваш Скорцени!

Шелленберг замер, вытянувшись по стойке смирно, понимая, что ссылаться на Йоста бесполезно.

— Мой фюрер, я готов доложить…

— Молчать! — взвизгнул Гитлер, подскакивая к нему. — Вы знаете, что этот ваш протеже натворил? Он убедил меня, что Жуков нейтрализован! Что он болен! Что он сломлен! А этот русский генерал только что разгромил Гудериана! Разгромил! 2-я танковая группа перестала существовать!

Штурмбаннфюрер побледнел, но промолчал. Спорить с фюрером в таком состоянии было самоубийством.

— А теперь Япония! — продолжал Гитлер, размахивая руками. — Этот переворот, который ваши люди проморгали! Какая-то «Красная хризантема», о которой никто никогда не слышал, захватывает власть в Токио, и мы узнаем об этом только когда они объявляют о мире! А Скорцени, этот ваш гений, сидел в своем кабинете и строил воздушные замки!.. Где он, кстати? Где этот австрийский шарлатан? Я хочу его видеть! Я хочу спросить его, как он посмел ввести меня в заблуждение!

Шелленберг перевел дыхание:

— Мой фюрер, Скорцени арестован. Он находится в распоряжении группенфюрера Мюллера. Я лично отдал приказ о его задержании, как только стало ясно, что его информация привела к катастрофическим последствиям.

Гитлер остановился, тяжело дыша. Несколько секунд он сверлил заместителя начальника IV управления взглядом, потом медленно подошел к столу и рухнул в кресло.

— Арестован, — повторил он. — Хорошо. Пусть Мюллер с ним разбирается. Но запомните, Шелленберг, если еще раз ваши люди подведут меня, вы разделите его участь. А теперь вон!

Штурмбаннфюрер вышел из кабинета, чувствуя, как дрожат колени. В коридоре он прислонился к стене, вытер пот со лба. Арест Скорцени был правильным ходом. Умно переложить вину на подчиненного, и спасти себя. Только этого было мало. Нужно было довести дело до конца.

Восточный берег Днепра, район севернее Могилева. 28 июля 1941 года.

«Эмка» остановилась на вершине пологого холма, откуда открывался вид на неширокую ленту Днепра. Река здесь делала плавную излучину, и противоположный, западный берег просматривался на несколько километров — леса, перелески, далекие колокольни еще целых церквей.

Я вышел из машины, вдохнул полной грудью. Воздух пах речной свежестью, прелыми листьями и еще чем-то неуловимым, что бывает только в конце лета — предчувствием близкой осени. Только сейчас мне было не до красот природы. Я смотрел вниз, на то, что происходило на левом берегу.

Там, на песчаных откосах, на луговинах, в прибрежных кустах, кипела работа. Тысячи людей в штатском — в пиджаках, в косоворотках, в кепках и картузах — копали землю. Лопаты мелькали в воздухе, взметая фонтаны песка и глины.

Там, где еще вчера была ровная зеленая трава, сегодня уже зияли свежие траншеи, росли брустверы, выстраивались в линию противотанковые рвы. Это работали первые дивизии Московского ополчения.

— Товарищ командующий, — подошел Сироткин, подавая бинокль. — Там, правее, штаб 1-й дивизии ополчения. Командир — генерал-майор Пронин.