— Правила, Фырк. Есть правила. Они были объявлены заранее. Все участники с ними согласились. И правила одинаковы для всех — для провинциального ординатора и для гения из Владивостока.

— Но он же лучший результат показал на первом этапе! Может, стоит…

— Нет.

Я сделал шаг вперёд и поднял руку.

— Коллеги, прошу тишины.

Гул стих не сразу. Люди продолжали переговариваться, оглядываться, искать взглядом загадочную фигуру в капюшоне. Пришлось подождать несколько секунд, глядя на них с тем выражением, которое Вероника называла «учительским». Постепенно голоса смолкли, и все взгляды обратились ко мне.

— У нас возникла простая организационная ситуация, — начал я, и мой голос разнёсся по залу, усиленный прекрасной акустикой нового корпуса. — Участник под номером пятнадцать, Денис Грач, не явился на начало второго этапа.

Пауза. Короткая, но достаточная, чтобы все осознали смысл сказанного.

— По правилам турнира, которые были объявлены заранее и приняты всеми участниками при регистрации, неявка на любой этап соревнования означает автоматическую дисквалификацию. Без исключений.

Шёпот прокатился по залу волной. Кто-то охнул. Кто-то присвистнул. Рыжая журналистка перестала писать и уставилась на меня с открытым ртом.

— Денис Грач дисквалифицирован, — закончил я. — В связи с этим состав пар меняется.

По залу прокатился шёпот. Кто-то охнул, кто-то присвистнул. Рыжая журналистка в углу строчила в блокноте с такой скоростью, будто боялась упустить хоть слово.

Я нашёл взглядом Илясова. Он стоял посреди прохода — бледный, растерянный.

— Мастер Илясов, подойдите ближе.

Он двинулся к сцене. Шёл медленно, осторожно, как человек, которого вызвали к доске и который понятия не имеет, хвалить его будут или ругать. Или, что ещё хуже, отчислять.

— Двуногий, — Фырк шевельнулся на моём плече. — Он сейчас в штаны наложит от страха. Посмотри на него — весь трясётся.

— Не трясётся. Нервничает. Это разные вещи.

— Для меня — одинаковые.

Илясов остановился глядя на меня снизу вверх. В его глазах читался немой вопрос: что теперь? Меня выгонят? Или просто объявят, что я проиграл, не успев начать?

— Ваш напарник выбыл из соревнования по собственной воле, — сказал я. — Это не ваша вина и не ваша ответственность. Вы сделали всё правильно — пришли вовремя, были готовы к работе.

Он чуть расслабился. Плечи опустились на полдюйма, челюсть разжалась.

— Но и без пары оставить вас я не могу. Это противоречит формату соревнования.

Снова напрягся. Ждал подвоха.

— У нас есть участник, который по первоначальному плану должен был работать один. Мастер Павел Лесков. Теперь вы будете работать вместе.

Я повернулся к Лескову. Он сидел в третьем ряду, откинувшись на спинку кресла, и смотрел на меня с тем самым выражением, которое я уже начинал узнавать — холодный, быстрый расчёт — как у игрока в карты, который прикидывает, усилит ли новая карта его руку или ослабит.

— Мастер Лесков, вы слышали?

— Слышал, — он кивнул и поднялся с места. Движения плавные, неторопливые. Никакой суеты. — Что ж, судьба распорядилась иначе, чем мы планировали. Добро пожаловать в команду, Мастер Илясов.

Он протянул руку, и Илясов пожал её — сначала неуверенно, потом крепче. На его лице проступило облегчение. Не позорное возвращение домой с рассказами о том, как напарник сбежал, а тебя выкинули за компанию.

— Интересная парочка, — заметил Фырк. — Лесков его съест и не подавится.

— Посмотрим. Илясов не так прост, как кажется. Он прошёл первый тур, значит, голова работает. А Лесков… Лесков привык манипулировать, привык использовать людей. Но использовать можно только того, кто позволяет себя использовать.

Я наблюдал, как они садятся рядом. Лесков что-то негромко говорил Илясову, тот кивал. Со стороны — идеальное партнёрство. Двое коллег, которые сразу нашли общий язык.

Но я видел другое. Видел, как Лесков чуть наклонился в сторону напарника — вторгаясь в личное пространство, устанавливая доминирование. Видел, как Илясов инстинктивно отодвинулся — и тут же вернулся обратно, не желая показывать слабость. Видел первые ходы в партии, которая только начиналась.

Карьерист со связями и крепкий середняк, попавший в финал благодаря упорству. Кто из них будет вести, а кто подчиняться? Сработаются ли они — или сожрут друг друга?

— Ставлю на Лескова, — сказал Фырк. — Он хитрее.

— А я ставлю на то, что оба меня удивят. В ту или иную сторону.

Остальные пары остались без изменений. Рогожин с Семёном — столичный сноб и провинциальный упрямец. Зиновьева с Коровиным — лёд и пламя, система и хаос. Тарасов с Ордынской — военная чёткость и интуитивный дар.

Пятнадцать пар. Пятнадцать маленьких драм, которые развернутся в ближайшие двадцать четыре часа.

Ассистенты раздали конверты — пятнадцать штук.

Плотная кремовая бумага, сургучная печать с гербом Диагностического центра — стилизованное изображение глаза, обрамлённого змеёй. Штальберг настоял на этих деталях. «Театральность, Илья! — говорил он, размахивая руками. — Люди любят ритуалы! Им нужно чувствовать, что они участвуют в чём-то особенном, а не просто сдают экзамен!»

Я тогда поморщился — всё это казалось мне излишним. Но сейчас, глядя на то, как участники держат конверты — осторожно, почти благоговейно, как будто в них лежат не номера палат, а приговоры суда — я признавал: барон был прав. Театральность работала.

— В ваших конвертах номер палаты, — объявил я, когда все конверты были розданы. — Кто вас там ждёт, вы не знаете. Это может быть реальный пациент с неясным диагнозом. А может быть актёр, который притворяется больным.

Тишина стала почти осязаемой. Я чувствовал её физически как давление воздуха перед грозой.

— Ваша первая задача — определить, настоящий ли перед вами больной. Это не так просто, как кажется. Актёры прошли специальную подготовку. Они знают симптомы, знают, как их изображать. Некоторые из них способны обмануть опытного лекаря.

Я сделал паузу, обводя взглядом зал.

— Но есть нюансы. Есть детали, которые невозможно сыграть. Есть то, что отличает настоящую болезнь от её имитации. Ваша задача — увидеть эти детали.

Зиновьева чуть подалась вперёд, и я заметил, как сузились её глаза. Она уже анализировала, уже строила план действий. Коровин, наоборот, откинулся на спинку кресла и усмехнулся в усы. Для него это была игра, забава, возможность показать молодёжи, как работает настоящее чутьё.

— Если вы начнёте «лечить» здорового человека, — продолжил я, — вы провалились. Если вы пропустите настоящего пациента, приняв его за актёра, — вы провалились. Цена ошибки — вылет из турнира.

Лесков слушал с лёгкой улыбкой на губах. Он был уверен в себе. Слишком уверен. Это меня беспокоило — но сейчас было не время для беспокойства.

— Время пошло.

Они сорвались с мест. Кто-то почти бежал к выходу, на ходу вскрывая конверт. Кто-то шёл нарочито медленно, демонстрируя спокойствие, которого явно не чувствовал — руки-то дрожали, я видел.

Зиновьева и Коровин вышли вместе, но держались на расстоянии друг от друга, как два хищника, вынужденных делить территорию.

Журналистов охрана оттеснила в специальные зоны — стеклянные кабинки с обзором на коридоры, но без доступа к палатам. Рыжая журналистка что-то возмущённо говорила охраннику, размахивая блокнотом, но тот был непреклонен.

Хорошо. Пусть смотрят издалека. Пусть пишут свои статьи. Но в палаты — ни ногой.

Я проводил участников взглядом и направился в комнату наблюдения.

— Двуногий, — Фырк устроился на моём плече, обвив хвостом шею. — А ты уверен насчёт Грача? Может, стоило подождать? Поискать?

— Нет, Фырк. Правила есть правила.

— Он же гений. Лучший результат на первом этапе. Такими не разбрасываются.

— Гений, который не умеет играть по правилам — это не гений. Это проблема. Сегодня он исчез с турнира. Завтра исчезнет посреди операции. Послезавтра — бросит пациента, потому что ему стало скучно или он увидел что-то более интересное.