— Жёстко.

— Справедливо.

Комната наблюдения располагалась на втором этаже нового корпуса — небольшое помещение с одной стеной, полностью занятой экранами. Пятнадцать мониторов, пятнадцать палат, пятнадцать историй, которые разворачивались прямо сейчас.

Барон и Кобрук уже были здесь. Штальберг сидел в кожаном кресле, закинув ногу на ногу, с бокалом коньяка в руке. Он выглядел так, будто пришёл в театр на премьеру — расслабленный, довольный, предвкушающий развлечение.

— А, Илья! — он поднял бокал в приветственном жесте. — Присоединяйтесь. Шоу начинается. Налить вам?

— Нет, благодарю.

Кобрук стояла у экранов, скрестив руки на груди. Её взгляд скользил с одного монитора на другой, и я видел, как шевелятся её губы — она что-то бормотала себе под нос, оценивая, анализируя.

Я подошёл к экранам и встал рядом с ней.

— Что думаете, Анна Витальевна?

— Пока рано думать, — она не отрывала взгляда от мониторов. — Но кое-что уже видно.

На первом экране — палата Зиновьевой и Коровина. Им достался актёр, симулирующий редкое неврологическое расстройство. Молодой парень лет двадцати пяти, который должен был изображать начальную стадию рассеянного склероза — периодическое онемение конечностей, лёгкое нарушение координации, эпизодическое двоение в глазах.

Зиновьева уже работала. Молоточек для проверки рефлексов мелькал в её руках — быстро, профессионально. Она шла по протоколу неврологического осмотра: коленные рефлексы, ахилловы, бицепс, трицепс. Проверка чувствительности — острым и тупым. Проба Ромберга — пациент стоит с закрытыми глазами, руки вытянуты вперёд.

— Закройте глаза, — её голос доносился из динамика, чуть искажённый. — Теперь коснитесь кончика носа указательным пальцем. Сначала правой рукой. Хорошо. Теперь левой.

Она была хороша. Методичная, последовательная, не пропускающая ни одного пункта. Идеальный врач для стандартных случаев.

А Коровин…

Коровин сидел на стуле у окна и просто смотрел на «пациента». Ничего не делал. Не задавал вопросов. Не участвовал в осмотре. Просто сидел, положив руки на колени, и смотрел.

— Что он делает? — барон нахмурился, отставляя бокал. — Уснул, что ли? Или решил, что работать будет только напарница?

— Ждёт, — ответила Кобрук раньше, чем я успел открыть рот.

— Чего ждёт?

— Пока «пациент» себя выдаст.

Я кивнул. Она понимала.

— Актёры не могут держать роль бесконечно, — объяснил я барону. — Рано или поздно они ошибаются. Выходят из образа. Делают что-то, чего настоящий больной никогда бы не сделал. Коровин это знает. Шестьдесят лет опыта — он видел тысячи пациентов. И научился отличать настоящую болезнь от игры.

— Но Зиновьева проводит осмотр…

— Зиновьева ищет болезнь, — сказала Кобрук. — А Коровин пытается понять, есть ли болезнь вообще. Разные подходы. Посмотрим, кто окажется прав.

Я переключил внимание на второй экран. Палата Семёна и Рогожина.

Им достался реальный пациент. Я специально отобрал этот случай для турнира — мужчина лет пятидесяти, коренастый, с лицом человека, который последние двадцать лет работал на износ и теперь расплачивался за это сполна. Мешки под глазами, землистый цвет кожи, движения скованные, будто каждый жест причиняет боль.

Боли в суставах, общая слабость, периодическая сыпь на коже. Картина запутанная.

Именно такие случаи я и искал. Без очевидного ответа.

Рогожин уже командовал. Он стоял посреди палаты, возвышаясь над сидящим на кровати пациентом, и голос у него был такой, будто он отдавал приказы роте солдат на плацу.

— Так, что тут у нас… — он листал какие-то бумаги, даже не глядя на человека перед собой. — Боли в суставах, говорите? И сыпь периодическая?

— Ну да, — пациент кивнул. — Уже полтора года мучаюсь. Врачи только руками разводят.

— Психосоматика, скорее всего.

Пациент моргнул.

— Чего?

— Психосоматика, — Рогожин произнёс это тоном профессора, объясняющего очевидные вещи тупому студенту. — Вы нервничаете много? Стрессы на работе? Проблемы в семье?

— Да какая, к чёрту, психосоматика! — мужчина побагровел. — У меня руки по утрам не разгибаются! Пальцы как деревянные! Это что, по-вашему, от нервов?

— Всё может быть от нервов, — Рогожин отмахнулся, как от назойливой мухи, и повернулся к медсестре-ассистенту. — Так, записывайте. Полное сканирование, все системы, все уровни. Особое внимание на суставы и внутренние органы. Анализ крови — расширенный, по полной программе. Ревматоидный фактор, антинуклеарные антитела, комплемент, СОЭ, С-реактивный белок…

Он сыпал названиями анализов, загибая пальцы. Пациент смотрел на всё это с выражением человека, который уже сто раз проходил через подобное и знал, что толку не будет.

А Семён…

Семён не стал спорить с напарником.

Он просто взял стул и сел рядом с кроватью. Достаточно близко, чтобы показать заинтересованность, но не настолько, чтобы вторгаться в личное пространство.

— Скажите, — голос у него был негромкий, спокойный, совсем не похожий на командный рык Рогожина, — а когда именно начались боли в суставах? Можете вспомнить, с чего всё началось?

Пациент повернул голову и посмотрел на него с удивлением. Видимо, не ожидал, что кто-то в этой палате действительно захочет его слушать.

— Да года полтора назад, наверное. Может, чуть больше. Сначала думал — простудился, продуло где-то. А потом не прошло.

— А что тогда происходило в вашей жизни? Может, болели чем-то серьёзным? Или на работе что-то изменилось?

Рогожин обернулся и смерил Семёна взглядом. Я видел это выражение — высокомерное, снисходительное. Так смотрят на ребёнка, который пытается играть во взрослые игры.

— Величко, я же сказал — это психосоматика. Не забивайте пациенту голову глупостями. Обследование покажет всё, что нужно. Если там вообще есть что показывать.

Семён не ответил. Даже не повернул головы в сторону напарника. Просто продолжал смотреть на пациента, ожидая ответа. Терпеливо. Спокойно.

Мужчина помолчал, собираясь с мыслями.

— Ну… работу я тогда сменил. На химзавод устроился, в соседний город. Платили хорошо, втрое больше, чем на старом месте. Но вонь там стояла — не продохнуть. Первые недели голова раскалывалась, думал, не выдержу. Потом вроде привык.

Семён чуть подался вперёд. Я заметил, как изменилось его лицо — появилось то самое выражение охотника, который взял след.

— Химзавод? А с чем именно работали? Какие вещества?

— Да разное там было. Краски какие-то, растворители. Точно не скажу, я же не химик. Моё дело — погрузка-разгрузка.

— А защиту давали? Респираторы, перчатки?

— Давали вроде. Только в них работать невозможно — жарко, душно. Мужики снимали, и я тоже.

Семён кивнул и сделал пометку в блокноте.

Кобрук негромко хмыкнула рядом со мной.

— Смотри-ка, Илья. Интересная картина вырисовывается.

— Заметили?

— Рогожин ищет болезнь в аппаратах. Хочет, чтобы умные приборы сделали работу за него. А твой ученик ищет её в человеке. В его жизни.

Барон отставил бокал и тоже уставился на экран.

— И кто из них прав?

— Посмотрим, — ответила Кобрук. — Но если мальчик думает о том, о чём я думаю… он может оказаться на правильном пути. Хроническое отравление промышленными токсинами даёт очень похожую картину. Боли в суставах, слабость, кожные проявления. И никакой психосоматики.

Я молча кивнул. Семён делал именно то, чему я его учил. Не бросаться назначать дорогие обследования. Сначала — слушать внимательно, задавать правильные вопросы, искать в истории пациента те детали, которые другие пропускают.

Девяносто процентов диагнозов — в анамнезе. Я повторял ему это сотни раз. И он запомнил.

Рогожин тем временем продолжал диктовать список анализов. Голос у него становился всё громче, словно он хотел заглушить тихий разговор у кровати.

— … и ещё иммунограмму. Полную. И проверку на онкомаркеры, на всякий случай. Мало ли что там скрывается.