— Звучит просто.

— Должно быть незаметно. Это разные вещи.

Я едва заметно улыбнулся. Серебряный иногда умел такие фразы вворачивать, что хотелось записать.

Встал с диванчика.

Колени слегка подрагивали, то ли от длительного сидения в напряжённой позе, то ли от количества информации, которую мне сейчас пришлось переварить за двадцать минут. Я подал Нике руку, она поднялась рядом.

Серебряный тоже встал. Едва заметно покачнулся, опёрся пальцами о столик, выпрямился. Подошёл к двери.

— Сегодня вечером, — сказал он, — у меня будет к вам ещё несколько коротких уточнений по логистике. Я подъеду к вам около двадцати трёх часов вас устроит?

— Устроит, — сказал я.

— Тогда до вечера, Илья Григорьевич. Вероника Сергеевна.

Магистр коротко поклонился. Открыл дверь и вышел.

Дверь за ним закрылась мягко.

Я постоял секунду, держа Нику за руку. Потом повернулся к ней.

— Ну что, госпожа Разумовская.

— Что, господин Разумовский.

— Возвращаемся к гостям?

Ника улыбнулась. Глаза у неё блестели, и я не мог бы сейчас точно сказать, от чего: от слёз ещё свадебных, от усталости, или просто от того, что мы только что вместе, рядом, без разногласий, договорились с Магистром Канцелярии о том, как поймать одного из самых опасных людей Империи.

— Возвращаемся, — сказала она.

Мы вышли в коридор.

Команда сидела в комнате для гостей в той же расстановке, в какой я их оставил.

Когда мы с Никой вошли, все встали.

Молча, разом, словно по команде «смирно». Я этого не ожидал, и от неожиданности у меня дёрнулось в груди. Тёплая короткая вспышка благодарности, которую я тут же подавил, потому что благодарность сейчас была неуместна. Сейчас было нужно дело.

Я закрыл за нами дверь. Прошёл в центр комнаты, к низкому журнальному столику. Ника села на кресло рядом. Я остался стоять.

Обвёл их взглядом и заговорил.

— Свадьба продолжается. Гуляем сегодня в семейном кругу, как и планировали, у нас дома. Пьём шампанское. Танцуем. Едим торт. Никаких тревожных лиц, никаких конспирологических разговоров между собой при гостях. Сегодня для всех нас обычный свадебный вечер.

Я выдержал паузу.

— А завтра вечером у нас банкет в Гранд-Отеле «Владимир». И на нем мы опергруппа поддержки.

В комнате стало тихо.

Я увидел только, как у Семёна пошли желваки на скулах, и как Тарасов медленно, кивнул сам себе.

— Деталей оперативной работы я вам сообщить не могу. Не имею права, и это не из недоверия. Это для вашей же безопасности. Что будет на банкете, кого мы там ждём, и что именно произойдёт, это вам знать не нужно. Возможно, ничего не произойдёт. Если произойдёт, ваша задача: не паниковать, не лезть вперёд, выполнять то, что я скажу или что скажет человек Канцелярии, который к вам обратится.

Все смотрели на меня непонимающе. И я понял, что должен провести хотя бы поверхностный инструктаж.

— Ладно, — сказал я, — поехали к нам, там все объясню.

Артём дёрнул бабочкой и кивнул.

— Другой разговор, шеф.

Кристина кивнула молча, без улыбки. Я впервые увидел в ней не просто подружку Артёма, а человека, который умеет в нужный момент собраться.

— Всё. Свадьба продолжается. Поехали.

И я подал руку Нике.

Сутки спустя.

Я никогда не был в Гранд-Отеле «Владимир».

Слышал о нём, конечно. Барон фон Штальберг как-то намекал, что «после свадьбы будет нечто», и слово «Гранд-Отель» прозвучало в его рассказе с той интонацией, которая характерна для людей, привыкших называть дорогие места по именам. Но в самом отеле я не бывал ни разу.

Я и сейчас, входя через двустворчатые двери парадного входа шёл с напряжением плеч и прямой спиной человека, попавшего в чужую среду обитания.

Под левой ладонью у меня лежала рука Ники.

Ника была в платье цвета слоновой кости, длинном, в пол, с открытыми плечами. Волосы у неё были собраны в высокую причёску, и на шее висел медальон.

— Илюша, — тихо сказала она, когда мы вошли в фойе, — выдохни. Ты как тигр в клетки.

— Я в клетку и захожу, — пробормотал я, но сделал, как она велела.

Выдохнул.

Огляделся.

Фойе Гранд-Отеля «Владимир» оказалось огромным. Мраморный пол с серыми прожилками, отполированный до зеркального блеска, отражал хрустальную трёхъярусную люстру под потолком. Колонны из розового камня, лепнина, фрески на тему имперских завоеваний, и в самом центре фойе фонтан в виде чугунного двуглавого орла, из клювов которого ровными струйками стекала розовая вода, подкрашенная для торжества.

— Розовая вода, — сказала Ника тихо. — Боже мой, Илья. Они правда подкрасили воду в фонтане.

— Подкрасили.

Я моргнул и постарался переключиться с режима «провинциальный лекарь, попавший в дворянские палаты» на режим «оперативник, работающий в незнакомой обстановке». Это потребовало усилия. Сонар у меня по-прежнему молчал, и лишённый этой опоры, я работал глазами.

Глаза работали хорошо.

Я зафиксировал четырёх агентов Серебряного за первые двадцать секунд.

Двое в швейцарских ливреях у входа: на вид настоящие швейцары, при шевронах и фуражках, вежливо склонились перед нами, открыли двери, поприветствовали. Только взгляд у обоих был не не подобострастный. Швейцар смотрит на верхнюю пуговицу пальто гостя, чтобы оценить статус и положение, и его глаза двигаются в очень определенном сегменте. У этих двоих глаза двигались по другому сектору, охватывая всё пространство за моей спиной до самой двери. Это были менталисты в маскировке.

Третьим я выцепил официанта с подносом шампанского. Он стоял в десяти метрах от входа, и поднос держал на вытянутой руке. Любой настоящий официант смотрит на свой поднос, потому что бокалы тяжёлые и неравномерные, и он автоматически следит за центром тяжести. Этот свой поднос игнорировал. Глаза у него работали по периметру.

Четвертым я опознал скрипача из квартета.

В дальнем углу фойе, у колонны, стояли четверо музыкантов в чёрных фраках с альтом, виолончелью и двумя скрипками. Они играли вступление к «Севильскому брадобрею», негромко, для атмосферы. Первый скрипач прижимал инструмент к подбородку с правильной классической постановкой, но левая рука у него на грифе была другая. Не музыкантская.

У классического скрипача мизинец и безымянный палец вытянуты тонко и натренированы, но запястье работает мягко, виолинно. У этого скрипача запястье было жёсткое, как у фехтовальщика. И плечи. Плечи у настоящего скрипача чуть скошенные внутрь, у этого расправленные, по-офицерски.

Спецназовец с скрипкой.

Я едва заметно усмехнулся. Серебряный действительно постарался.

— Илья! Илья Григорьевич! Вероника Сергеевна! Голубчики мои!

Барон фон Штальберг налетел на нас с правой стороны. Он был в чёрном фраке с серебряной звездой на левом лацкане, и был похож на самовар, который кто-то надел в смокинг. Лицо у него сияло, как будто его натёрли воском. Что, по существу, и было правдой.

Ульрих Карлович обнял меня. Быстро, по-мужски, прижав к себе с одной стороны и тут же отпустив.

— Голубчик, ну как же я рад! Наконец-то мы это сделали, наконец-то мы празднуем как положено! Этот ваш ЗАГС, эта конторская роспись… ну какая это свадьба! Свадьба, это вот!

Он развёл руками, показывая на фойе.

— Вероника Сергеевна, вы божественны, — барон поцеловал Нике руку с таким пиететом, словно она была наследной принцессой. — Илья Григорьевич, вы должны мне разрешить вас сегодня проводить. По всему банкету. Вы наш человек, наш муромский лекарь, наш герой. Все должны увидеть!

— Ульрих Карлович, спасибо вам, — сказал я искренне, но в этой искренности у меня теперь было двойное дно, и от этого свербело внутри. — Это потрясающе. Спасибо.

— Ну, идёмте, не стойте в фойе, идёмте в зал. Там уже собрались.

И он повёл нас под локти в банкетный зал.

Банкетный зал оказался ещё больше, чем фойе.

Высокий потолок с фресками, пятиметровые окна в пол, выходящие на парадную набережную Клязьмы, длинные, стол на двести персон, накрытый белыми скатертями с золотым шитьёмя, ледяные скульптуры в форме лебедей, икра, расставленная в прозрачных ведёрках со льдом, и струнный квартет в этом зале уже другой, четверо в смокингах, играющих Шуберта.