Я прошёлся по комнате, касаясь пальцами гладкой поверхности стола — массивного, явно стоившего больше, чем моя месячная зарплата в бытность адептом. Кожаное кресло за ним выглядело так, будто сошло с обложки журнала для топ-менеджеров. Книжные шкафы вдоль стен пустовали, ожидая томов, которые я когда-нибудь туда поставлю. Компьютер на столе был даже не включён в розетку — видимо, ждал своего часа.

За окном открывался вид на больничный двор, засыпанный свежим снегом. Красиво. Умиротворяюще. Совершенно не соответствует тому бардаку, который творится в моей жизни.

— Ну и хоромы, — присвистнул Фырк, материализуясь на спинке кресла. — Прям как у настоящего начальника. Осталось только портрет Императора повесить и фикус в угол поставить. Для солидности.

— Обойдусь без фикуса.

— Зря. Фикусы успокаивают нервы. А тебе сейчас это не помешало бы, двуногий.

Он был прав, хотя признавать это вслух я не собирался. Нервы у меня сейчас были натянуты как струны, и одна неосторожная нота могла заставить их лопнуть.

Я достал из кармана флешку — маленький чёрный прямоугольник, на котором хранилась запись с камеры наблюдения. Грач, входящий в палату Инги. Грач, выходящий через двенадцать минут. Грач, методично вытирающий руки влажной салфеткой.

Доказательство.

Или нет?

— Ну и? — Фырк спрыгнул на стол и уселся рядом с клавиатурой, обернув хвост вокруг лап. — Пойдёшь с этим в полицию? Или к Мышкину своему?

Я повертел флешку в пальцах, разглядывая её так, будто она могла дать мне ответы на все вопросы.

— Запись — косвенная улика, — сказал я наконец. — Он зашёл, вышёл, вытер руки. Всё.

— И что? Разве этого мало?

— Самого момента укола не видно. Не видно же что он делал в палате. А там у нас камер нет по закону. Любой мало-мальски грамотный адвокат скажет, что он просто поправлял капельницу. Проверял состояние пациентки. Выполнял свои обязанности аудитора.

Фырк фыркнул — простите за каламбур, но он действительно фыркнул, причём с таким возмущением, будто я лично его оскорбил.

— То есть он чуть не убил девчонку, а мы будем сидеть и ждать, пока он попробует снова⁈

— Нет. Мы не будем ждать.

Я открыл ящик стола — пустой, разумеется, как и всё остальное в этом кабинете — и положил туда флешку. Потом подумал и переложил в сейф в углу. Пришлось придумывать пароль при первом открытии, и забирать ключи. А так — все прошло успешно.

— Это не доказательство для суда, Фырк. Это улика для нас. Мы знаем, что он сделал. Он знает, что сделал. И теперь вопрос только в том, кто сделает следующий ход.

— И какой у тебя план, великий стратег?

Я посмотрел в окно, на заснеженный двор, на редких прохожих, спешащих по своим делам.

— Главная задача сейчас — не посадить Грача. Это успеется. Главная задача — обезопасить Ингу. Если он попробует снова, мы должны быть готовы. А когда он попробует — а он попробует, я в этом уверен — мы его поймаем. С поличным. Так, чтобы никакой адвокат не отмазал.

Фырк помолчал, переваривая услышанное.

— А если он не попробует? Если испугается и сбежит?

— Тогда мы выиграем время. А время сейчас работает на нас.

Я ещё раз окинул взглядом свой новый кабинет — пустой, стерильный, ждущий хозяина — и направился к двери.

Работа не ждёт.

Ординаторская Диагностического центра напоминала разворошённый улей. Или, точнее, террариум, в который бросили камень — все обитатели суетились, шипели и пытались понять, откуда пришла угроза.

Семён Величко мерил комнату шагами, его круглое лицо было красным от возбуждения.

— Кто мог такое сделать? — он в который раз задал вопрос, на который никто не мог ответить. — Это же… это же наши! Свои! Кто-то из больницы!

Захар Коровин сидел в своём уже любимом кресле у окна и мрачно смотрел в одну точку. Его обычно добродушное лицо сейчас напоминало грозовую тучу.

— Гниль завелась, — проворчал он. — Я всегда говорил: большие больницы — большие грехи. Где много людей, там много соблазнов. Где много соблазнов — там обязательно найдётся сволочь, которая не устоит.

— Но кто⁈ — Семён остановился посреди комнаты, растерянно оглядываясь по сторонам, будто преступник мог прятаться за шкафом или под диваном.

— А это уже не наше дело, парень. Наше дело — лечить. А ловить гадов — пусть полицейские ловят.

Елена Ордынская сидела в углу, обхватив себя руками. Она не участвовала в разговоре, только смотрела в пол, и на её бледном лице читался страх. Тот самый страх, который я видел вчера, когда она качала сердце умирающего Вересова. Девочка ещё не оправилась от одной травмы, а тут — новая. Кто-то пытался убить пациентку. Прямо здесь, в их новом, сияющем Центре, который должен был стать символом надежды и прогресса.

Зиновьева стояла у окна, скрестив руки на груди, и её поза выражала крайнее недовольство. Тарасов стоял с видом человека, которого всё это не касается и который предпочёл бы быть где-нибудь в другом месте.

Я вошёл в ординаторскую, и разговоры смолкли. Все головы повернулись ко мне — кто с надеждой, кто с вызовом, кто с молчаливым вопросом.

Хорошо. Значит, авторитет ещё работает.

— Впереди выходные, — начал я без прелюдий и предисловий. Не время для дипломатии. — Но для нас выходных не будет.

Тарасов закатил глаза. Зиновьева поджала губы. Остальные молчали, ожидая продолжения.

— Мы остаёмся в Центре. Дежурство круглосуточное, посменное. Охраняем Ингу.

Несколько секунд стояла тишина. Потом Семён кивнул — коротко, решительно, без лишних слов. Коровин хмыкнул что-то одобрительное. Ордынская подняла голову и тоже кивнула, хотя в её глазах всё ещё плескался страх.

А потом заговорила Зиновьева.

— Простите, что? — её голос звенел от возмущения. — Охраняем? Я не сторожевая собака, Разумовский! Я диагност! У меня высшее образование, два диплома и сертификат по функциональной диагностике! У меня планы на выходные! Я имею право на личное время!

— Саша…

— Не «Саша»! — она шагнула вперёд, и в этот момент была похожа на разъярённую кошку — шерсть дыбом, когти выпущены. — Это не входит в мои должностные обязанности! Если было преступление — зовите полицию! Пусть они охраняют! Мы тут причём⁈

Тарасов встал рядом с ней. Союзники. Оппозиция. Бунт на корабле.

— Она права, — сказал он, и его низкий голос прозвучал веско. — Это бред. Мы лекари, а не охранники. Если есть угроза — пусть разбираются компетентные органы. Мы можем дать показания, написать заявление, что там ещё положено… Но торчать тут всё выходные, как идиоты?

— Глеб…

— Нет, серьёзно, — он посмотрел мне прямо в глаза, и в его взгляде было что-то похожее на вызов. — Вы хороший лекарь, Разумовский. Я это признаю. Но вы не имеете права требовать от нас такого. Это не армия и не секта.

Я взял паузу. Долгую, неудобную паузу, во время которой смотрел на них обоих — на Зиновьеву с её праведным гневом, на Тарасова с его холодной логикой.

А потом заговорил.

— Полиция будет. Я уже связался с нужными людьми. Но мне нужны не просто охранники. Мне нужны лекари. Люди, которые заметят медицинскую угрозу раньше, чем любой полицейский. Которые поймут, что капельница не та, что препарат подменили, что показатели начали меняться. Охранник увидит человека в белом халате и пропустит его, потому что это «свой». А вы — вы увидите, что этот «свой» делает что-то не так.

Зиновьева открыла рот, чтобы возразить, но я не дал ей такой возможности.

— Это не обсуждается. Кто не согласен — дверь там. Никто вас держать не будет. Но назад дороги не будет тоже. Если вы уйдёте сейчас — вы уйдёте навсегда. Из Центра. Из команды и из моей жизни.

Тишина.

Зиновьева побледнела. Тарасов стиснул челюсти так, что на скулах заиграли желваки.

Я ждал.

Секунда. Две. Три.

Никто не двинулся к двери.

— Вот и отлично, — сказал я, позволив себе едва заметную улыбку. — График дежурств составим через час. А сейчас — все по рабочим местам.