Коридоры Диагностического центра были тихими и пустыми — большинство персонала уже разошлось по домам, радуясь приближающимся выходным. Мои шаги гулко отдавались от стен, и этот звук казался мне почему-то зловещим.

Грач.

Мне нужно было найти его. Посмотреть ему в глаза. Понять, в каком он состоянии, чего от него ждать.

Я достал телефон и на ходу набрал номер Мышкина.

Три гудка. Четыре. Пять.

— Да? — голос Корнелия Фомича звучал усталым и немного раздражённым. Фоном слышались какие-то голоса, шуршание бумаг.

— Корнелий Фомич, нужна помощь. Неофициально.

— Илья, — он вздохнул, и в этом вздохе было столько усталости, что я почти почувствовал себя виноватым. Почти. — У меня тут завал с делом Курицына. Показания путаются, свидетели отказываются от своих слов, адвокаты строят баррикады… Я по уши в этом болоте.

— Понимаю. Но у меня есть запись с камер. Кое-кто пытался отравить мою пациентку.

Пауза.

— Пытался?

— Мы успели. Она жива. Но он может попробовать снова.

— Кто?

— Есть подозрение, что это Грач. Лекарь, а ныне аудитор центра. Тот самый, который выбыл из конкурса, но его поставили на другую должность.

Ещё одна пауза. Более долгая.

— Видел такого в прямом эфире, да…. Но это серьёзное обвинение, Илья. У тебя есть доказательства?

— Есть запись. Косвенная, но есть. И есть мотив. И есть возможность.

— Хорошо. Я смогу приехать только поздно вечером. Ждёт?

— Ждёт. Но недолго.

— Тогда до вечера.

Связь оборвалась.

Я убрал телефон в карман и свернул к подсобке, которую временно отвели под кабинет аудитора. Маленькая комнатка без окон, с одним столом, одним стулом и одной лампой. Грач сам выбрал это место — видимо, хотел подчеркнуть свой аскетизм и преданность делу.

Дверь была закрыта. Я постучал. Тишина. Постучал снова. Ничего. Толкнул дверь — она оказалась не заперта.

Пусто. Стол чист, стул аккуратно задвинут, лампа выключена. Ни следа хозяина.

— Сбежал, — констатировал Фырк, материализуясь у меня на плече. — Говорил же тебе. Поджал хвост и уехал в Москву или Тюмень… Или куда там он ползёт зализывать раны?

— Не думаю.

— Почему?

— Он не закончил. Инга жива. Центр работает. Его миссия — провалена. Такие, как он, не отступают после первой неудачи. Они удваивают ставки.

Фырк скептически хмыкнул.

— Ну-ну. И где же нам искать этого гения злодейства?

Хороший вопрос. Где искать человека, который только что совершил покушение на убийство и, вероятно, не понимает, что его раскрыли?

Интуиция подсказывала ответ. Или не интуиция — скорее, знание человеческой психологии.

Кафе.

Больничное кафе в основном здании больницы. Место, где Грач проводил большую часть своего свободного времени, поглощая свои бесконечные яблоки.

Я направился к переходу между корпусами.

Стеклянная стена больничного кафе открывала вид на весь зал — столики, стойку с выпечкой, несколько посетителей, рассеянных по помещению.

И Грач.

Он сидел за угловым столиком, и перед ним высилась настоящая гора огрызков. Пять, шесть, семь… я сбился со счёта. Он ел яблоки с какой-то маниакальной сосредоточенностью, откусывая большие куски и почти не жуя, глотая их целиком, как удав глотает добычу.

Его вид был… болезненным. Другого слова не подобрать. Лицо осунулось, под глазами залегли тёмные круги, руки слегка дрожали. Он выглядел как человек, который не спал несколько суток. Или как наркоман в ломке.

— Двуногий, — голос Фырка был напряжённым, — с ним что-то не так. Я чую… странное. Его аура дёргается, как будто внутри у него что-то горит.

— Я знаю, Фырк. Я знаю. Он нервничает из-за содеянного. И ему нужна помощь.

Разговор с Шаповаловым всплыл в памяти. Детство Дениса. Непереносимость белка. Приступы после мясной пищи. Яблоки — единственное, что его организм мог переваривать без последствий.

Я уже собирался толкнуть стеклянную дверь кафе, войти, сесть напротив этого яблочного маньяка и посмотреть ему прямо в глаза, когда телефон в кармане халата завибрировал, требуя внимания.

На экране высветилось имя Вероники, и я, не задумываясь, принял вызов, ожидая услышать что-то вроде «когда ты вернёшься» или «папа спрашивает про обед». Но то, что донеслось из динамика, заставило моё сердце ёкнуть в самом плохом смысле этого слова.

— Илья! — её голос был полон такого отчаяния, такой паники, что я не сразу узнал в нём свою Веронику, всегда спокойную, всегда собранную, даже когда вокруг рушился мир. — Срочно! Приходи!

— Что случилось⁈ — я уже разворачивался, уже искал глазами ближайший путь к реанимации, уже чувствовал, как адреналин впрыскивается в кровь. — Что с отцом⁈

— Просто приходи! Быстрее! Пожалуйста!

И связь оборвалась, оставив меня с телефоном в руке и колотящимся сердцем. Я бросил последний взгляд через стекло на Грача, который продолжал методично пожирать свои яблоки, не подозревая, что за ним наблюдают, и рванул по коридору, уже на бегу понимая, что этот день собирается преподнести мне ещё один сюрприз, и вряд ли приятный.

Реанимационное отделение встретило меня хаосом.

Но не тем медицинским хаосом, к которому я привык и который умел контролировать, а хаосом совсем другого рода — административным, когда люди кричат, бегают, размахивают руками, а толку от всей этой суеты ровно ноль.

Охранники жались по стенам с виноватым видом провинившихся школьников, медсёстры шептались в углу, бросая испуганные взгляды на начальство, и вся эта картина напоминала мне разворошённый муравейник после удара палкой.

Посреди коридора стояла Анна Витальевна Кобрук, и голос её, обычно холодный и размеренный, сейчас звенел от ярости, пока она кричала в телефон:

— Перекрыть выезды! Все до единого! Досматривать каждую машину, слышите меня⁈ Мне плевать на пробки! Мне плевать на жалобы! Делайте, что я говорю, или завтра будете искать новую работу!

Рядом с ней Игнат Семёнович Киселев устроил разнос двум здоровенным охранникам, которые выглядели так, будто хотели провалиться сквозь землю, и его обычно добродушный бас превратился в рык разъярённого медведя:

— Как вы могли пропустить⁈ У вас была одна задача, слышите, одна-единственная задача — следить за входом и не пускать посторонних! И вы её провалили! Вы вообще понимаете, что произошло⁈ Вы хоть отдалённо представляете, какие будут последствия⁈

— Да они только зыркнули и я забыл, как мать родную зовут, — оправдывался один из них.

А в стороне, у стены, стоял Шаповалов — бледный как полотно, с потемневшими глазами человека, который видел что-то ужасное и не может это развидеть. Он держал в объятиях Веронику, и она рыдала у него на груди, содрогаясь всем телом от беззвучных всхлипов, и эта картина — моя сильная, гордая Вероника, превратившаяся в сломанную куклу — ударила меня больнее любого кулака.

— Что случилось⁈ — я подбежал к ним, мягко отстранил Шаповалова и взял её за плечи, пытаясь поймать её взгляд. — Вероника, посмотри на меня! Что произошло⁈

Она подняла на меня заплаканные глаза, и тушь, размазавшаяся по щекам, делала её похожей на трагическую маску из древнегреческого театра, а дрожащие губы никак не могли сложиться в слова, которые она пыталась произнести.

— Папа… — наконец выдавила она, и её голос срывался на всхлипы, как у ребёнка, у которого отняли самое дорогое. — Они его забрали, Илья! Эти двое из столицы… Серебряный и Шпак… Они просто вошли, понимаешь, просто вошли, как будто имели на это полное право, и что-то сделали с охраной… Я не знаю, что именно, но охранники вдруг отошли в сторону, как будто их там вообще не было, как будто они превратились в мебель, и эти двое взяли папу и увели его куда-то! Я пыталась их остановить, но вдруг забыла куда и зачем шла! А когда пришла в себя их уже не было.

Она снова зарыдала, уткнувшись мне в грудь, и я стоял, обнимая её, гладя по волосам, и чувствовал, как внутри меня поднимается что-то тёмное и холодное — не гнев даже, а нечто более глубокое. Чувство, которое испытывает волк, когда кто-то вторгается на его территорию и забирает то, что принадлежит его стае.