— Зачем тебе это, Илья? — спросил он наконец.

— Пытаюсь понять.

— Понять что?

— Его. Что им движет. Почему он такой, какой есть.

Шаповалов горько усмехнулся. Одним уголком рта, без тени веселья.

— Я сам пытаюсь понять его всю жизнь. С того самого дня, как он родился. И знаешь что? Не особо преуспел. Так что если ты рассчитываешь, что я открою тебе какую-то великую тайну…

— И всё же, — мягко настоял я. — Расскажите мне о нём. Каким он был маленьким? Какие у него были особенности?

Шаповалов долго молчал. Так долго, что я уже решил — откажется, замкнётся, переведёт разговор на другую тему. Может, встанет и скажет, что ему пора на операцию, извини, Илья, как-нибудь в другой раз.

Но потом он заговорил.

Медленно, с паузами, словно каждое слово приходилось выдирать из глубины памяти вместе с корнем и комьями земли.

— Денис всегда был… трудным. С первых месяцев жизни. Другие младенцы — они плачут, когда голодные или мокрые, а в остальное время лежат себе спокойно, агукают, улыбаются. А он… он будто родился недовольным. Постоянно хныкал, капризничал, плохо спал. Педиатры говорили — колики, это пройдёт. Потом говорили — зубы режутся, это пройдёт. Потом — характер формируется, это пройдёт.

Он потёр переносицу, словно пытаясь прогнать головную боль.

— Не прошло. Когда он подрос, стало только хуже. Вспыльчивый до невозможности — мог взорваться из-за любой мелочи. Игрушка не там лежит — истерика. Каша не той температуры — швыряет тарелку об стену. Мультик закончился раньше, чем он хотел — вопли на весь дом. Соседи прибегали, думали, мы его бьём. А через пять минут — как ни в чём не бывало. Сидит, играет, смотрит на нас и спрашивает: «Папа, а почему мама плачет?»

— Не помнил, что кричал?

— Иногда — да. Иногда смотрел на нас абсолютно искренне, с настоящим недоумением в глазах, и было видно — он правда не помнит. Не притворяется или играет на публику — он действительно не понимает, что произошло за последние десять минут. Жена называла это «провалами». Я… — он запнулся, — я думал, он просто манипулирует нами. Знаешь, как дети иногда делают — наорал, а потом включил «я не виноват, это не я». Думал, он умный не по годам и нашёл способ избегать наказания.

Я мысленно поставил галочку. Провалы в памяти после эмоциональных вспышек. Пазл продолжал складываться.

— А питание? — спросил я, стараясь, чтобы вопрос прозвучал как можно более небрежно, словно я просто поддерживаю разговор, а не веду целенаправленный сбор анамнеза. — Как он ел в детстве? Были какие-то особенности?

Шаповалов удивлённо посмотрел на меня.

— Питание? При чём тут питание?

— Просто интересно. Пытаюсь составить полную картину. Иногда мелочи, которые кажутся незначительными, на самом деле очень важны.

Он нахмурился, явно не понимая, к чему я клоню, но всё же ответил.

— Ну… он никогда не любил мясо. Вообще никогда, с самого раннего детства. Жена готовила котлеты, бифштексы, курицу, отбивные — он отворачивался. Буквально — отворачивал голову в сторону и зажимал нос, будто ему подсунули что-то тухлое. Говорил, что от мяса ему плохо. Тошнит, голова болит, «внутри всё крутит» — это его слова.

— Вы заставляли его есть?

— Поначалу — да, конечно. Мы с женой думали, что это капризы. Ребёнок должен есть мясо, это же белок, железо, всё необходимое для роста… Алёна настаивала, ругалась, сидела с ним по часу над тарелкой. Иногда доходило до скандалов.

Его голос стал глуше, и я видел, что эти воспоминания причиняют ему боль.

— И что происходило, когда он всё-таки ел?

— Ему становилось плохо. По-настоящему плохо, не притворство и не капризы. Бледнел, жаловался на головную боль, иногда его рвало. Один раз, помню, после воскресного обеда. Алёна тогда приготовила его любимые, как она думала, тефтели, буквально заставила съесть порцию. Он вдруг начал заговариваться. Нёс какую-то бессвязную чушь, не узнавал нас…

Шаповалов замолчал. На его лице отразилось воспоминание — явно болезненное, явно из тех, что предпочитаешь не ворошить.

— Мы тогда перепугались страшно. Вызвали скорую. Приехали, осмотрели, ничего конкретного не нашли. Сказали — возможно, пищевое отравление, возможно, переутомление, возможно, какой-то вирус. Дали таблетки, уехали. К вечеру он пришёл в себя, будто ничего и не было. Но с тех пор мы перестали его заставлять есть мясо. Махнули рукой. Пусть ест что хочет, лишь бы живой был.

— И что он ел вместо мяса?

— Углеводы в основном. Хлеб, каши, макароны, картошку. Сладкое очень любил — конфеты, печенье, варенье. Фрукты просто обожал, особенно яблоки. Мог съесть килограмм за день, я не преувеличиваю. Жена ругалась, что он портит зубы и испортит желудок, но… — он развёл руками, — по крайней мере, хоть что-то ел. Хоть какие-то калории получал.

Пазл складывался окончательно. Кусочек за кусочком, деталь за деталью — и картина становилась всё яснее.

Непереносимость белка. Точнее — непереносимость продуктов, богатых определёнными аминокислотами. Тошнота, головные боли, эпизоды спутанности сознания после употребления мяса. Инстинктивное отвращение, которое формируется с детства, когда организм учится избегать того, что его отравляет.

Компенсаторное питание углеводами и фруктами. Яблоки — богатые пектином, который помогает связывать и выводить токсины из кишечника.

— Двуногий, — голос Фырка был непривычно серьёзным, — я не всё понимаю из твоих медицинских заморочек, но по твоей ауре вижу — ты что-то нащупал. Что-то важное.

— Ещё один вопрос, Фырк. Последний.

— Были ли ещё эпизоды? — спросил я Шаповалова. — Такие, как тот, после воскресного обеда? Когда он заговаривался, не узнавал вас, вёл себя странно?

Шаповалов побледнел. Заметно побледнел — я увидел, как кровь отлила от его лица, как заострились черты.

— Откуда ты…

— Были?

Он медленно кивнул.

— Да. Несколько раз. Обычно после ссор, после каких-то сильных эмоциональных потрясений. Он мог наорать на кого-то, устроить грандиозную истерику, а потом… потом смотрел остекленевшими глазами и нёс какую-то околесицу. Или просто молчал, не реагировал ни на что, будто его тут нет. Жена называла это «уходами». Я…

Он замолчал, и я увидел в его глазах что-то, от чего мне стало не по себе. Вина. Огромная, многолетняя, давящая вина, которая копилась десятилетиями и так и не нашла выхода.

— Я думал, это характер, — прошептал он. — Дурной характер, унаследованный от… неважно, от кого. Думал, он притворяется, играет на публику, манипулирует нами. Он ведь умный, Денис. Очень умный, с детства. Я думал — он просто нашёл способ выкручиваться.

Его руки, лежавшие на столе, мелко дрожали.

— Я думал, он просто меня ненавидит. Всю жизнь так думал. Всю жизнь винил себя за то, что не смог найти к нему подход. Я работал слишком много и не был рядом, когда нужно. Предпочитал операционную дому, а пациентов — собственному сыну.

Его голос надломился.

— Илья, — он поднял на меня глаза, и в них плескался страх человека, который вдруг понял, что всю жизнь ошибался в чём-то очень важном. — К чему все эти вопросы? Что ты знаешь?

Я открыл рот, чтобы ответить — и в этот момент зазвонил мой телефон.

Резкий, требовательный звук разорвал тишину кабинета. Я достал телефон из кармана халата, взглянул на экран.

«Вероника».

Если Вероника звонит среди рабочего дня, значит, что-то случилось.

— Извините, Игорь Степанович, — сказал я, вставая. — Мне нужно ответить. Это может быть важно.

Он кивнул, и я нажал на кнопку приёма.

— Вероника? Что-то случилось?

— Илья! — её голос был… странным. Не испуганным, но взволнованным. Тревожным. С теми нотками, которые появляются, когда человек столкнулся с чем-то непонятным и не знает, как реагировать. — Ты должен прийти. Срочно. В реанимацию. К папе.

Сергей Петрович. Полиорганная недостаточность. Непредсказуемое течение. Чёрт, чёрт, чёрт…

— Что с ним? Ему хуже?