— Нет! — она осеклась на полуслове. — Нет, наоборот. Но тут… — она замялась, и я услышал на заднем плане какие-то голоса. Незнакомые. Низкие. Властные. — Тут человек. Из столицы, говорит. Он хочет с папой говорить, задает ему какие-то странные вопросы, и он… Илья, просто приди, пожалуйста. Я не понимаю, что происходит. Мне не нравится, как он на него смотрят.

— Уже иду.

Я сбросил вызов и повернулся к Шаповалову.

— Срочное? — спросил он.

— Отец Вероники. Он в реанимации, и там какие-то… — я покачал головой. — Извините, Игорь Степанович. Мы обязательно договорим. Обязательно. Но позже.

— Иди, — он махнул рукой. — Мы потом. Иди, раз нужно.

Я быстро вышел из кабинета, оставив за спиной человека с вопросами, на которые пока не мог ответить.

Но всё это подождёт.

— Двуногий, — Фырк нёсся рядом со мной по коридору, едва поспевая за моим быстрым шагом, — что там с отцом твоей самки? Ему хуже? Или лучше? Она сказала «лучше», но голос был такой, будто…

— Не знаю, Фырк. Вот сейчас и выясним.

Денис Грач шёл по коридору Диагностического центра. Мир вокруг него расплывался, как акварель под дождём.

Стены качались. Пол уходил из-под ног. Лампы под потолком мигали и двоились, превращаясь в размазанные полосы света. Или это ему только казалось? Он уже не был уверен. Он вообще ни в чём не был уверен — кроме одного.

Этот ублюдок Разумовский его унизил.

Растоптал. Размазал по стенке. Ткнул носом в ошибку перед умирающей старухой, как нашкодившего щенка тыкают носом в лужу.

Заставил читать вслух анализы, которые он должен был проверить сам. Заставил трогать эту отвратительную, восковую, пергаментную кожу. Заставил смотреть на этот проклятый шрам на шее — такой очевидный, такой заметный, что любой идиот, любой студент-недоучка увидел бы его с первого взгляда.

Но Денис не увидел. Не потрудился посмотреть. Он был так уверен в себе, так упоён предвкушением победы, что не стал проверять очевидное.

И Разумовский это использовал. Использовал мастерски, безжалостно, с хирургической точностью.

«Как лекарь ты сегодня облажался».

Эти слова крутились в голове, как заевшая пластинка. Снова и снова. Снова и снова. Они жгли, как раскалённое железо. Они впивались в мозг, как ржавые гвозди.

«Пропустил диагноз, который студент третьего курса поставил бы при правильном сборе анамнеза».

Денис споткнулся и едва не упал, выставив руку и опёршись о стену. Голова кружилась всё сильнее. В висках стучала кровь — тяжело, гулко, как молот по наковальне. Во рту был странный привкус — металлический, неприятный, словно он только что облизал ржавую трубу.

Нужно было что-то съесть. Яблоки закончились, а до столовой идти далеко, и там люди, и нужно делать вид, что всё в порядке, а он не мог. Не мог сейчас притворяться и натягивать на лицо маску равнодушия и профессионализма.

«Сто минус семь».

Какого чёрта это было⁈ Какого чёрта Разумовский спросил его про эту дурацкую, детскую, идиотскую арифметику⁈

Девяносто три. Это же очевидно. Сто минус семь — девяносто три. Любой дебил знает. А минус ещё семь…

Денис нахмурился, пытаясь сосредоточиться. Цифры расплывались в голове, путались, менялись местами. Восемьдесят шесть? Или семь? Или…

Это проба Крепелина… Но зачем он её проводил?

Да какая разница! К чёрту арифметику! К чёрту Разумовского с его дурацкими тестами и его дурацким самодовольством!

Он оттолкнулся от стены и пошёл дальше, стараясь держаться прямо, стараясь не шататься, стараясь выглядеть нормально. С каждым шагом злость внутри него разгоралась всё сильнее, вытесняя головокружение, заглушая тошноту.

Злость была хорошей. Привычной. Она давала силы идти дальше, когда всё тело кричало «остановись, ляг, отдохни».

Калейдоскоп образов крутился перед глазами, подпитывая ярость.

Отец. Игорь Степанович Шаповалов, великий хирург, светило муромской медицины. Человек, который смотрел на родного сына с вечным разочарованием во взгляде. Который никогда не находил для него времени — всегда операции, всегда пациенты, всегда ученики. Который предпочёл чужих детей родному ребёнку. Который однажды сказал…

«Ты мог бы стать хорошим лекарем, Денис. Если бы не твой характер».

Если бы не твой характер. Как будто характер — это недостаток. Как будто принципиальность — это порок. Как будто нежелание играть в бесконечные игры «входить в положение» и «делать скидку на обстоятельства» — это какое-то уродство, которое нужно лечить.

Кобрук. Анна Витальевна, главврач, которая помнит его маленьким мальчиком. Которая видела, как он писался в коляску — да, было такое, было, и что с того⁈ — как боялся темноты, как плакал, когда отец в очередной раз не пришёл на его день рождения. Которая использует эти воспоминания, чтобы смотреть на него сверху вниз и показать своё превосходство. Чтобы напомнить, что она знает его настоящего — слабого, жалкого, беспомощного.

Разумовский. Выскочка из ниоткуда, деревенский лекарь без роду и племени, который каким-то образом стал любимчиком всех и каждого. Который ставит невозможные диагнозы, спасает безнадёжных пациентов. Который тычет носом в ошибки того, кто…

Великий лекарь? Гений диагностики?

Да я тебя уничтожу. Я найду другую ошибку. Докажу, что ты не так уж хорош. Докажу всем — отцу, Кобрук, этому твоему щенку Величко, что они ошибались. Что носились с тобой, как с писаной торбой, а ты — никто. Пустое место. Везунчик, которому просто везло. До поры до времени.

Денис остановился.

Перед ним была дверь палаты. Номер семь. Новая больничная дверь с маленьким окошком для наблюдения и табличкой, на которой было написано имя пациента.

«Загорская И. В.»

Инга Загорская. Скрипачка.

Денис заглянул в окошко.

На кровати лежала молодая женщина. Тёмные волосы разметались по подушке, обрамляя бледное лицо с тонкими, аристократическими чертами. Правая рука забинтована, на мониторе мерно пульсирует кривая ЭКГ. Глаза закрыты — то ли спит, то ли просто отдыхает.

Денис толкнул дверь и вошёл.

Женщина открыла глаза и повернула голову. Её настороженный взгляд уставился на него.

— Здравствуйте, — Денис натянул на лицо улыбку. Он умел улыбаться, когда нужно. Годы практики, и притворства. — Простите, что беспокою. Как вы себя чувствуете?

— Здравствуйте… — она чуть приподнялась на подушке, и в её голосе прозвучала настороженность. — Простите, а вы кто? Я вас раньше не видела.

— Грач. Денис Александрович, — он подошёл ближе, продолжая улыбаться. — Я аудитор. Проверяю качество лечения в этой больнице. Не волнуйтесь, это стандартная процедура, рутина. Просто хочу убедиться, что о вас хорошо заботятся. Что всё идёт как надо. Что нет никаких… жалоб.

Путь к реанимационному отделению были спроектировано каким-то садистом специально для того, чтобы сбить с толку любого, кто не знает дороги.

Я знал. Ходил этими коридорами сотни раз. Мог бы пройти с закрытыми глазами, ориентируясь только по запахам и звукам.

Сейчас мои глаза были широко открыты, но видели мало. Мысли перебирались в голове с математической точностью

Вероника сказала — «ему лучше». Сергею Петровичу лучше. «Гораздо лучше».

Но голос у неё был такой, будто случилось что-то плохое.

«Какой-то человек из столицы».

— Двуногий, — голос Фырка раздался у меня в голове. Фамильяр нёсся рядом, едва поспевая за моим быстрым шагом, его маленькие лапки мелькали в воздухе с невероятной скоростью. — Ты так летишь, будто за тобой стая голодных волков гонится. Или тёща. Что ж там случилось-то?

— Сергей Петрович. Какой-то визитёр из столицы. Вероника напугана.

— О-о-о, — Фырк присвистнул, насколько это вообще возможно для бурундука. — Столица, значит. Важные шишки пожаловали. Интересно, интересно. А я-то думал, у нас тут тихая провинциальная больничка, где самое интересное событие — это когда кто-нибудь из санитаров напьётся и уснёт в подсобке.