— Тогда что? — голос Тарасова прозвучал резко, почти грубо. — Что вы предлагаете, Илья Григорьевич? Молиться?

— Скальпель.

— Скальпель, — он медленно покачал головой. — Вы хотите резать плечевое сплетение. Вручную. Под микроскопом.

— Именно.

— Это безумие.

Он встал, упираясь руками в стол. Его лицо было красным от прилившей крови, глаза сверкали.

— Вы хоть понимаете, о чём говорите? Плечевое сплетение — это не аппендикс, который можно вырвать и выбросить! Там сотни волокон! Каждое отвечает за что-то своё! Движение большого пальца, сгибание локтя, вращение плеча, чувствительность кожи… Всё это проходит через один узел размером с грецкий орех! И вы хотите копаться там скальпелем⁈

— Микроскальпелем. Под оптическим увеличением. С использованием интраоперационного нейромониторинга.

— Да хоть под электронным микроскопом! Хоть с помощью ангелов небесных! Это не операция, это русская рулетка! Одно неверное движение — и она инвалид! Два неверных движения — и она труп!

— Я знаю риски.

— Знаете⁈ — он почти кричал. — И всё равно хотите резать⁈

— Да. И прекрати повышать на меня голос, Тарасов. Мое терпение не бесконечно. Все равно будет по-моему, — твердо сказал ему я.

Мы смотрели друг на друга через стол. Два лекаря, два упрямых мужика, ни один из которых не собирался отступать.

— Я не буду оперировать, — голос Тарасова был твёрдым, как гранит. Он выпрямился, скрестил руки на груди. — Не буду и все. Я хирург, а не часовщик. Я режу органы, а не нервные волокна толщиной в волос. Это работа для бога, а не для человека. Я не возьму этот грех на душу.

— Я и не прошу тебя оперировать.

Он моргнул.

— Что?

— Я буду оперировать сам.

Тишина.

Даже Зиновьева, которая открыла было рот для очередного возражения, застыла с незаконченной фразой на губах.

— Сам? — переспросил Тарасов. — Вы?

— Я. Семён будет ассистировать, — я кивнул в сторону Воронова. — Артём даст наркоз. Он лучший анестезиолог в этом городе, а может, и во всей Империи. Если что-то пойдёт не так, он вытащит пациентку с того света.

— А я? — в голосе Тарасова прозвучала нотка оскорблённого самолюбия.

— Ты на подхвате. Крючки, зажимы, отсос, коагулятор. Всё, что понадобится. Мне нужны твои руки, Глеб. Твои опытные, надёжные руки. Но решения буду принимать я.

Он побагровел.

— Вы… вы понижаете меня до санитара⁈

— Я распределяю обязанности. У каждого своя роль. Ты сам отказался оперировать. Я не могу и не буду заставлять. Но отпустить тебя из операционной тоже не могу. Мне нужна вся команда.

— Это унизительно!

— Это прагматично. Ты хочешь, чтобы пациентка умерла, потому что ты обиделся?

Он открыл рот. Закрыл. Желваки заходили под кожей. Руки сжались в кулаки.

Несколько секунд мы мерялись взглядами. Напряжение в комнате можно было резать ножом.

Потом Тарасов сплюнул. Фигурально, не буквально, хотя я не удивился бы и буквальному плевку.

— Чёрт с вами, — процедил он сквозь зубы. — Делайте что хотите. Но когда всё пойдёт к чёрту, когда она останется без руки или в гробу — не говорите, что я не предупреждал.

— Записано.

Я повернулся к остальным.

— И мне нужна Ордынская.

Тарасов дёрнулся, как от удара током.

— Что⁈

— Елена Ордынская. В операционной. Рядом с пациенткой.

— Да как… — он задохнулся от возмущения. — Она не лекарь! Она даже не медсестра! Она… она… — он не мог найти слов, — Она непонятно кто! С её фиолетовым сиянием! И не маг, и не целитель!

— Именно поэтому она мне нужна.

Я посмотрел на Ордынскую. Она сидела в своём углу, бледная и напуганная, но не сломленная. В её глазах горел огонёк — не страх, а что-то похожее на решимость. Или на готовность доказать свою ценность.

— Потому что обычными средствами тут не обойтись, — продолжал я, обращаясь уже ко всем. — Когда я начну резать, опухоль почувствует это. Даже без музыки она будет реагировать на манипуляции. Механическое раздражение, давление инструментов — всё это может запустить вибрацию.

— И что тогда?

— Тогда она начнёт посылать импульсы по нервам. Тело отреагирует. Спазмы, аритмия, остановка дыхания. Мы это уже видели в палате, помните? Только тогда она была в сознании и мы могли быстро интубировать. На операционном столе, под наркозом, с раскрытой раной — у нас будут секунды. Может, меньше.

Я сделал паузу.

— Мне нужен предохранитель. Кто-то, кто сможет остановить нервный шторм, если он начнётся. Кто-то, кто сможет удержать её сердце и диафрагму под контролем, пока я работаю со скальпелем.

— И вы думаете, что она… — Тарасов мотнул головой в сторону Ордынской. — Что она способна на это?

— Я видел, что она делала с пациентом во время турнира. Видел, как она запустила остановившееся сердце одной силой воли. Видел фиолетовое сияние вокруг её рук.

— Это было один раз! В экстремальной ситуации!

Тарасов смотрел на меня с выражением человека, который только что услышал, что дважды два равняется пяти.

— Я хочу использовать все доступные ресурсы. Включая те, которые не описаны в учебниках. Это не обсуждается, — нужно было заканчивать этот балаган со стороны Тарасова. Его ждет серьезный разговор. Пока я не хотел унижать его при всех, лучше было поговорить лично. Но если он и после разговора тет-а-тет не поймет, придется действовать строже. Пока его натужные попытки поставить под сомнение мое лидерство выглядели смешно.

Я обвёл взглядом команду. Зиновьева — бледная, но собранная. Семён — взволнованный, но готовый. Коровин — спокойный, как всегда. Артём — сосредоточенный, уже прокручивающий в голове протокол анестезии. Ордынская — испуганная, но с огнём в глазах.

И Тарасов. Злой, оскорблённый, но всё ещё здесь. Всё ещё в команде.

— Операция завтра утром, — сказал я. — В восемь ноль-ноль. У нас есть ночь на подготовку. Используйте её с умом.

Я повернулся к двери.

— А сейчас мне нужно поговорить с пациенткой. Объяснить ей, что её ждёт. И дать ей выбор.

— Какой выбор? — спросил Семён.

Я остановился на пороге.

— Жизнь без музыки. Или смерть с музыкой. Посмотрим, что она выберет.

Палата была залита мягким вечерним светом.

Я попросил медсестру отключить верхние лампы и оставить только торшер в углу. Так было уютнее, спокойнее. Не так по-больничному. Инге предстояло принять решение, которое определит всю её дальнейшую жизнь — или её отсутствие. Такие решения не принимают под ярким светом хирургических ламп.

Точнее в других больницах принимают, конечно. Но здесь, в своем диагностическом центре, я хотел чтобы все было чуточку по-другому. Чтобы пациентам было максимально комфортно.

Аппарат ИВЛ был отключён. Трубка извлечена из горла. Это был риск — если бы случился ещё один приступ, мы могли не успеть интубировать повторно. Но мне нужно было поговорить с Ингой. Нужно было услышать её голос. Её решение. Нельзя резать человека, не спросив его согласия.

Можно, конечно. Технически. Юридически даже, в некоторых случаях. Но это было бы неправильно. Не по-человечески.

А спасти…. Спасти я её успею!

Инга лежала на кровати, приподнятая на подушках. Бледная, измученная, с запавшими глазами и пересохшими губами. Без трубки во рту она выглядела почти нормально — если не замечать синяки от пластыря на щеках, катетер в вене, провода, тянущиеся к мониторам.

Её левая рука была зафиксирована в лангете. Пальцы, которые она вывихнула во время первого приступа, ещё долго будут заживать полностью. Сквозь белую ткань проступали очертания опухших суставов. Она то и дело косилась на них с выражением человека, смотрящего на бомбу замедленного действия.

И она была права. Бомба была. Только не в руке, а чуть выше.

Рядом с кроватью стоял стул. Я сел на него, стараясь не возвышаться над пациенткой. Психология важна. Когда врач нависает над больным, это создаёт дистанцию, подчёркивает неравенство. А мне нужен был разговор на равных. Насколько это вообще возможно между врачом и пациентом.