— А что скажет Ставка? — спросил начштаба.

— Ставка нас поддержит, — ответил я. — Мы показали, что можем наступать, что у нас есть силы, а немцы бегут. И что если мы остановимся сейчас, они окопаются и будут драться за каждый метр. А если пойдем дальше, то не дадим им опомниться.

Я вернулся к столу, сел. Сироткин поставил передо мною кружку с чаем, я с удовольствием отпил большой глоток.

— А что, если Гитлер пойдет на мир? — вдруг спросил Маландин.

Я поднял голову:

— На мир? С нами? После того, что он сделал? После того, как его войска жгли наши города, убивали наших людей, грабили нашу землю? Нет, Герман Капитонович. Мира не будет. Будет победа. Полная. Окончательная, чтобы больше никогда на нашу землю не пришел фашизм.

— Думаете, мы возьмем Берлин? — снова спросил начальник штаба.

Я посмотрел на большую карту европейского ТВД, которую всегда держал под рукой, чтобы не терять представления о масштабе войны. На ней черной точкой, словно жерло пистолетного ствола, зиял город, который еще был далеко, но уже не казался недосягаемым.

— Возьмем, — ответил я. — Обязательно возьмем, но сначала нужно вонзить нож врагу в самое горло. Так что готовьте план наступления на запад, Герман Капитонович. Через Барановичи и Брест. И пусть разведка внимательно смотрит за тем, что делает Гитлер. Куда перебрасывает свои хваленые дивизии. На север или на юг. Мы должны быть готовы к обоим вариантам.

— А если он ударит по центру? — не унимался Маландин.

Я усмехнулся:

— По центру? После того, что сделали с фон Боком под Минском? Нет, Герман Капитонович. Теперь он будет бить по флангам. А мы… мы будем бить по центру. И не дадим ему опомниться.

Я взял карандаш, начертил еще одну стрелу — от Минска прямо на запад, к Бресту.

— Вот наш путь. Через Белоруссию, через Польшу, к границе Германии. А когда выйдем к границе — посмотрим, захочет ли Гитлер продолжать войну. Или побежит, как бежал из-под Минска.

— Товарищ командующий! — обратился ко мне Сироткин. — Начальник особого оперативного отдела просит принять его.

Я удивленно поднял брови, что это за «просит принять»? Я им кто, царский генерал? Адъютант понял и быстренько, насколько позволяла хромота, шмыгнул наружу. Начштаба ушел к себе в закуток. А передо мною предстал Грибник.

— Товарищ командующий, — заговорил он с порога. — Докладываю. Бойцами 4-го вдк был задержан некий Лазорович, Игнат Иванович. Его допросил начальник особого отдела капитан Юрлов. Лазорович представился как минский подпольщик, отправленный на связь с партизанами Бирюкова. Юрлов запросил Минск, личность задержанного подтвердил сам полковник Миронов. Капитан принял решение отправить Лазоровича к партизанам, дав ему в сопровождающие одного из своих бойцов, сержанта Петрова. Так вот, только что получено сообщение, что Лазарович ушел от него.

— Ушел? — удивился я. — От особиста?

— Сопровождающий Петров был контужен взрывом гранаты, но добрался до своего особого отдела и доложил, что на них напала немецкая ДРГ. Она отбила Лазоровича и увела его в неизвестном направлении.

Я помолчал, обдумывая сказанное, потом спросил:

— Так этот Лазорович — наш, или не наш?

— Миронов подтвердил, что наш, но… — Грибник замялся.

— Что — но?

— Юрлов доложил, что поведение у него не слишком естественное для задержанного своего. Слишком спокойно держался на допросе, как будто не к своим попал.

— Что в пакете? — спросил я.

— Не вскрывали жадовские особисты, хотели чтобы этот Лазарович сначала добрался до партизан, а там бы с ним разобрался Бирюков. Вот только теперь пакет у немцев.

— Интересно получается, — проговорил я. — Немцы перехватили человека, который шел к партизанам с пакетом от минского подполья. Что в пакете — неизвестно. Кто он — тоже. Свой или чужой? Подпольщик или вражеский агент?

— Миронов сообщил, что в пакете должна быть информация о немецких складах под минском. Лазоровича он отправил еще трое суток назад.

— Информация, которая теперь партизанам ни к чему, — сказал я. — Попытайтесь все-таки выяснить, товарищ Грибник, тот ли этот Лазорович за кого себя выдает. Если — нет, то мы не знаем, что у него в пакете. И значит, мы имеем дело с немецким агентом. А если с агентом — у него есть задание.

— Осталось только выяснить — какое? — подхватил начальник особого оперативного отдела.

— Вот именно.

Вольфсшанце, Восточная Пруссия. 14 августа 1941 года.

Донесение легло на стол Гитлера в восемь сорок семь утра. Фюрер еще не завтракал. Адъютант, подавший бумагу, сделал это с таким выражением лица, будто нес смертный приговор. Причем, неизвестно — чей.

Гитлер читал молча. Сначала пробежал глазами, потом перечитал медленно, вникая в каждое слово. Лицо его, еще минуту назад спокойное, налилось тяжелой, багровой краснотой. Адъютант невольно отстранился, словно боялся обжечься.

— Это ошибка, — произнес фюрер. — Это не может быть правдой.

— Мой фюрер, — начал адъютант, — донесение подтверждено несколькими источниками…

— Я сказал — ошибка! — взвизгнул Гитлер, швыряя бумагу на стол. — Минск был наш! Мы взяли его месяц назад! Эти негодяи, мои фельдмаршалы, уверяли меня, что они лишь временно, по соображениям оперативной обстановки оставили город и держат его под непрерывным огневым контролем…

Он не договорил, вскочил, заметался по кабинету. Упомянутые рейхсканцлером фельдмаршалы, а именно Кейтель и Йодль, вызванные немедленно, застали фюрера в состоянии, близком к исступлению.

— Где Гот⁈ — заорал он, увидев вошедших. — Где Гёпнер⁈ Где Клейст⁈ Я приказал держать Минск! Держать любой ценой!

— Мой фюрер, — осторожно начал Кейтель, — 3-я танковая группа Гота понесла тяжелые потери. Генерал-полковник Гот… пропал без вести. Связь с ним потеряна.

— Пропал без вести? — Гитлер остановился, наливаясь яростью. — Генерал-полковник германской армии не может пропасть без вести! Он либо дерется, либо… — фюрер запнулся.

— Либо взят в плен, — закончил Йодль. — По данным разведки, русские сообщили о пленении командующего 3-й танковой группой, но возможно, что это дезинформация.

Тишина в кабинете стала такой плотной, что, казалось, ее можно было резать ножом и то не слишком. Гитлер в изнеможении рухнул в кресло. Несколько минут он молчал и эти минуты стоили его фельмаршалам несколько лишних седых волос.

— Гот в плену, — повторил он. — Гудериан разбит. Гёпнер отступает. Клейст отходит. Минск — наш Минск — снова русский. Что дальше? Что они будут делать дальше?

— Мой фюрер, — всколыхнулся Йодль и подошел к карте, — русские, вероятно, попытаются развить успех. Их передовые части уже вышли к западным окраинам Минска. Есть мнение, что Жуков планирует наступление на Барановичи и Брест.

— Жуков! — Гитлер вскочил, снова заметался. — Всегда Жуков! Этот человек… этот мерзавец делает с моей армией то, что ему заблагорассудится! А мои генералы? Мои прославленные генералы? Гудериан, Гот, Гёпнер — все они оказались беспомощны перед одним русским!

— Мой фюрер, — Кейтель попытался возразить, — Жуков использовал значительные резервы. Сибирские дивизии, дальневосточные части. Он перебросил их, когда Япония…

— Япония! — заорал Гитлер, перебивая. — Эти предатели! Эти желтые обезьяны! Если бы они ударили, как обещали, никакой Жуков не смог бы… — он не договорил, схватился за голову.

В кабинете снова повисла тишина. Кейтель и Йодль переглянулись. Никто не решался нарушить молчание. Оба понимали, что фюрер может в любой момент смахнуть их, как хлебные крошки со стола.

— Что теперь? — спросил Гитлер, не поднимая головы. — Что они будут делать теперь?

— Мой фюрер, — снова заговорил Йодль, — русские, вероятно, продолжат наступление на запад. Их цель — выйти к государственной границе, но у нас есть возможность перехватить инициативу на других направлениях. Петербург, Киев, Донбасс, Одесса — там мы еще можем…