— Ты не просто считала, ты каталогизировала, — Семён покачал головой. — Я видел твою таблицу. Столбцы, графы, цветовая маркировка. Ты в разгар хаоса сидела и вела статистику.

— Без статистики нет анализа, без анализа нет выводов, без выводов нет улучшений, — отчеканила Зиновьева, и это прозвучало словно цитата из учебника.

Коровин хмыкнул от окна, не отрываясь от созерцания тумана.

— Илья Григорьевич был бы доволен, — продолжила Зиновьева, и её голос потеплел. Мнение Разумовского действительно имело для неё значение. — Ни одной диагностической ошибки в потоке. Ни одного пропущенного красного флага. Восемь человек отправлены на дообследование, трое госпитализированы, остальные получили рекомендации и направления. Чисто.

Она помолчала и добавила, поправив очки:

— Даже Тарасов никого не убил.

— Тарасов трижды чуть не убил координатора барона, — уточнил Семён. — Того, в пиджаке. Но это не считается. Тот сам нарывался.

Коровин снова хмыкнул, и на этот раз хмыканье содержало нотку одобрения.

На подоконнике за спиной Коровина, между горшком с увядающей фиалкой и стопкой медицинских журналов, сидела кошка.

Шипа. Несмотря на то, что о вороне и бурундуке вся команда была в курсе, Семён не торопился рассказывать им о ней.

Она сидела неподвижно, обернув хвост вокруг лап, и смотрела на Семёна с выражением спокойного превосходства.

Семён старательно не смотрел в её сторону.

Это было непросто, потому что Шипа обладала талантом привлекать к себе внимание, даже когда сидела совершенно неподвижно. Может, дело было в глазах? А может, в едва уловимом покалывании в затылке, которое Семён чувствовал каждый раз, когда дух-кошка решала прокомментировать что-нибудь из услышанного.

К этому Величко пока не привык.

На данный момент Шипа молчала. И за это Семён был ей благодарен.

Дверь ординаторской открылась, и вошёл Игорь Степанович Шаповалов.

Семён машинально выпрямился на диване. Рефлекс, вбитый за месяцы работы: когда заведующий хирургией входит в комнату, позвоночник реагирует раньше мозга. Коровин убрал ноги с табуретки. Не торопливо, но и не мешкая. Зиновьева поправила очки.

Шаповалов выглядел бодрым. Свежий халат, аккуратно зачёсанные волосы, стетоскоп в нагрудном кармане. Если он и спал четыре часа после вчерашнего, то по нему это было незаметно. Его лицо несло выражение сосредоточенной готовности. Семён часто такое видел у него перед каждой сложной операцией. Как будто он знает, что день будет трудным, и рад этому.

— Доброе утро, коллеги, — произнёс он, и голос его заполнил ординаторскую ровно, без давления, но так, что слушать хотелось. — Вчерашний балаган закончен. Барон получил то, что хотел, мы получили то, чего не хотели, а пациенты получили бесплатную диагностику и порцию нервов. Итого — ничья.

Он прошёл к кофемашине, взял чистую кружку и нажал кнопку. Машина загудела, выдавая порцию эспрессо.

— Но эхо осталось, — продолжил Шаповалов, не оборачиваясь. — Барон своего добился. Слухи о Центре пошли по губернии, и сегодня у нас по записи двенадцать человек.

— Двенадцать — это подъёмно, — заметила Зиновьева.

— Двенадцать — это подъёмно по количеству, — Шаповалов повернулся с кружкой в руке, и лицо его было серьёзным. — Но не по качеству. Это не вчерашний поток. Аристократия, промышленники, верхушка города и губернии. Люди, которые привыкли к частным клиникам Москвы и Петербурга и которые приехали сюда не за номерком в очереди, а за тем самым «чудом», которое барон пообещал в кулуарах. У каждого из них свой лекарь, свои обследования, свои обиды на предыдущих целителей. И каждый уверен, что его случай — уникальный.

Он отпил кофе и обвёл их взглядом.

— Я буду помогать вам на приёмах. Работаем в парах: я со старшим ординатором на сложных случаях, Зиновьева ведёт диагностику, Коровин — на подстраховке. Илья оставил Центр на нас, и мы не ударим в грязь лицом. Вопросы?

Вопросов не было.

Семён допил кофе, поставил кружку в раковину и пошёл готовить кабинет.

Пациент номер четыре оказался непростым.

Семён понял это ещё в коридоре, когда увидел, как перед дверью его смотрового кабинета выстроилась процессия: сам пациент — грузный, широкоплечий мужчина лет пятидесяти в дорогом тёмном костюме, — его жена в мехах и с выражением лица, говорящим о том, что она привыкла к лучшему обращению, и личный секретарь с кожаной папкой, содержащей, по всей видимости, историю болезни объёмом с дипломную работу.

Фабрикант Овчинников.

Владелец трёх ткацких мануфактур, член городского собрания, щедрый жертвователь на строительство нового собора и, судя по комплекции, не менее щедрый жертвователь на собственное пищеварение.

Шаповалов уже был в кабинете, изучая карточку. Когда Семён вошёл, Игорь Степанович поднял глаза и молча указал на стул у стены — наблюдай, ассистируй, записывай.

Овчинников уселся на кушетку, которая жалобно скрипнула под его весом, и начал рассказывать.

Рассказывал он долго, обстоятельно и с нарастающим раздражением человека, которому приходится повторять одно и то же в десятый раз. Одышка при ходьбе, которая появилась полгода назад и с тех пор только усиливалась.

Слабость, особенно по утрам, тяжесть в левом боку, приступы сердцебиения без видимой причины, головокружение, мушки перед глазами. Был у трёх лекарей в Москве. Первый сказал — сердце. Второй — печень. Третий выписал диету и микстуру с Искрой и посоветовал «меньше нервничать».

— Меньше нервничать! — Овчинников побагровел, и шея его налилась краской так густо, что Семён невольно прикинул его артериальное давление. За сто шестьдесят, не меньше. — У меня три мануфактуры, кредит в банке, губернатор вызывает на ковёр каждую неделю, рабочие бастуют через месяц, жена записала к вам, потому что весь город говорит про ваш Центр, а вы мне тоже скажете «меньше нервничать»?

— Пока я вам ничего не скажу, — ответил Шаповалов спокойно, и Семён в очередной раз отметил, как Игорь Степанович умеет гасить раздражённых пациентов одной интонацией и абсолютной уверенности в своих действиях. — Сначала я вас осмотрю. Потом скажу.

Осмотр был тщательным. Шаповалов работал методично, как и всегда — перкуссия, аускультация, пальпация, проверка рефлексов. Семён записывал данные в планшет, фиксируя каждую находку: расширение границ сердца влево, ослабленное везикулярное дыхание в нижних отделах, увеличенная селезёнка, пальпируемая на четыре сантиметра ниже рёберной дуги.

Шаповалов закончил осмотр, выпрямился и задумался. Семён видел, как его глаза сузились, как он прокручивает в голове дифференциальный ряд, перебирая варианты, сопоставляя симптомы, складывая мозаику.

— Оформляйте ЭКГ, УЗИ брюшной полости и стандартный пакет анализов, — сказал Шаповалов, обращаясь к Семёну. Потом повернулся к пациенту. — По предварительным данным, Андрей Павлович, картина указывает на метаболический синдром с начальными проявлениями сердечной недостаточности. Избыточный вес создаёт нагрузку на сердце и сосуды, селезёнка увеличена, давление повышено. Мы проведём полную диагностику и дадим вам развёрнутое заключение.

Овчинников смотрел на Шаповалова. Несколько секунд лицо фабриканта было неподвижным, а потом оно стало наливаться багровой краской, снизу вверх, как ртуть в термометре.

— Метаболический синдром, — повторил он тяжело. — Это мне и в Москве говорили. Слово в слово. «Похудейте, уберите жирное, пейте таблетки, двигайтесь больше». Я к вам приехал за чудом, любезнейший. Весь город судачит, что здесь ставят диагнозы, которые больше никто не ставит. Что ваш Разумовский видит то, чего не видят другие. А вы мне — «метаболический синдром». Я за этим сто километров трясся по дороге?

Шаповалов открыл рот, чтобы ответить, и Семён знал, что ответ будет корректным, выверенным и профессиональным, потому что Игорь Степанович не умел отвечать иначе.