Но в этот момент в голове у Семёна раздался голос.

Ленивый, мурлыкающий, с характерной кошачьей растяжкой гласных. Шипа.

— Ваш старший двуногий слеп, как новорождённый котёнок. Он смотрит на живот, а проблема в крови. Спроси толстяка, не болят ли у него кости после горячей ванны. И не чешется ли кожа.

Семён застыл с планшетом в руках.

Лондон

За дверью начинался технический коридор.

Пахло озоном, старой кладкой и чем-то неуловимо больничным, что въедается в стены любого медицинского учреждения мира и не выветривается ни через десять лет, ни через сто.

Я был дома.

Не в том смысле, что эти стены были мне родными, а в том, что запах антисептика и гул вентиляции действовали на меня как включённый автопилот. Тело перестроилось само: плечи расправились, дыхание выровнялось, походка стала мягкой и бесшумной.

Больница. Работа. Всё остальное — потом.

Артур шёл впереди, ступая в своих резиновых кроксах почти беззвучно. Он знал этот маршрут наизусть и двигался уверенно, но каждые десять шагов оглядывался через плечо, и я видел, как его глаза метались по коридору, проверяя каждый поворот.

Я на ходу стянул пиджак, перебросил его через руку и расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. Ослабил галстук, не снимая, опустил его ниже, чтобы не мешал.

Закатал рукава до локтей двумя привычными движениями — левый, правый, каждый на три оборота.

Предплечья открылись, и я почувствовал прохладный больничный воздух на коже. Так лучше. Так правильно. Руки должны быть свободны, и ничего не должно мешать работе.

Ордынская шла замыкающей, прижимая к себе медицинский чемоданчик так, как первоклассница прижимает портфель по дороге в незнакомую школу. Шаги её были неслышными, и это хорошо. В ней было что-то от кошки, умение ступать мягко, перенося вес с пятки на носок, не цокая каблуками по бетонному полу.

— Чисто, двуногий, — голос Фырка прозвучал в моей голове сверху. Он летел под потолком, скользя вдоль труб и проверял каждый поворот раньше, чем мы до него добирались. — Камер нет, астральных ловушек тоже. Этот коридор — техническая кишка между старым и новым корпусами, в неё никто не заглядывает. Идём по слепой зоне. Твой рыжий друг выбрал маршрут грамотно.

Артур остановился у развилки и прислушался. Где-то далеко, за стенами, гудел лифт, и приглушённый звук его механизмов просачивался сквозь кирпичную кладку. Потом гул стих, и Артур кивнул, больше себе, чем нам, и двинулся дальше, свернув направо.

Мы прошли ещё один коридор, спустились на полпролёта по бетонной лестнице и оказались перед массивными матовыми дверями. Стекло, металл, электронный замок.

Над дверями — чёрная табличка с золотыми буквами: «Intensive Care. Block D. Authorised Personnel Only». Перевод звучал так: «Реанимация. Блок Д. Только для авторизованного персонала».

Артур достал из кармана робы магнитный пропуск.

Рука у него чуть дрогнула, когда он прикладывал карту к считывателю, и он перехватил пропуск покрепче, стабилизируя запястье. Красный индикатор мигнул, сменился зелёным

Артур быстро набрал код на цифровой панели и двери разъехались с тихим пневматическим шипением, выпустив наружу волну стерильного, кондиционированного воздуха. Семь цифр, я запомнил комбинацию машинально.

За дверями мир изменился.

Технический коридор с его кирпичом и мигающими плафонами остался позади. Здесь всё было другим: светлые стены, мягкий рассеянный свет, бесшумный линолеум под ногами. Идеальная чистота и тишина, нарушаемая только ритмичным гулом аппаратуры за закрытыми дверями палат.

Реанимация. Закрытый блок. Территория, где борьба за жизнь ведётся в режиме двадцать четыре на семь, и каждый звук — показатель, и каждая цифра на мониторе — приговор или помилование.

— Налево, — шепнул Артур. — Палата в конце коридора. Одноместная, ВИП-класс.

Мы прошли мимо стеклянных перегородок, за которыми виднелись пустые койки с аккуратно заправленными постелями. Блок был почти пуст — только в дальнем конце, за последней перегородкой, мерцали огоньки мониторов.

Артур остановился у двери и обернулся к нам. Пот блестел у него на лбу, и он вытер его тыльной стороной ладони, размазав влагу по коже.

— Я отправил сестёр на калибровку резервных фильтров в соседнее крыло, — сказал он, и голос его звучал хрипло, словно он не разговаривал последние несколько часов и связки не сразу вспомнили, как работать. — Калибровка — процедура долгая и нудная, они будут заняты минимум час. Но аппарат гемодиализа завершит первый цикл через сорок минут и автоматически подаст сигнал на сестринский пост. После этого кто-то придёт проверить.

Он посмотрел на настенные часы.

— Сорок минут, мастер Разумовский. Действуйте.

Сорок минут. Не три часа, как обещал Серебряному. Сорок минут, из которых минут пять уйдёт на подготовку и минут пять на свёртывание. Итого тридцать минут чистого рабочего времени. Ровно столько, сколько мне дал сэр Реджинальд вчера в присутствии всего консилиума, и тогда я не успел ничего.

Разница в том, что вчера я был скован. Вчера за мной наблюдали семь пар глаз, и каждый импульс Сонара фиксировался, и каждое моё движение протоколировалось, и я работал на двадцать процентов мощности, потому что выложиться полностью означало продемонстрировать возможности, о которых посторонним знать не следовало.

Сейчас посторонних не было.

Я толкнул дверь и вошёл в палату.

Первое, что я услышал — ритмичный писк кардиомонитора — семьдесят два удара в минуту, синусовый ритм, стабильный.

Палата была огромной. ВИП-класс в Госпитале Святого Варфоломея — это не просто палата, это номер люкс, замаскированный под медицинское учреждение.

Лорд Кромвель лежал на спине, укрытый белоснежной простынёй до пояса. Бледный.

Кожа на его лице и руках приобрела восковой, полупрозрачный оттенок. Такой я видел у пациентов с тяжёлой хронической анемией, когда гемоглобин падает ниже семидесяти и организм начинает экономить кровоснабжение, забирая кровь у кожи и отдавая её жизненно важным органам. Грудь его вздымалась едва заметно, медленно, с паузами, как у человека, привыкшего экономить каждый вдох.

Он спал.

Медикаментозный сон, глубокий и ровный, без сновидений. Мидазолам и фентанил делали своё дело, и лицо лорда было расслабленным, спокойным, без морщин и гримас.

Во сне он выглядел моложе, чем наяву, и я подумал, что когда-то это было сильное, красивое лицо. Болезнь стачивала его черты, как река стачивает камень, но основа ещё держалась.

К яремной вене на шее лорда был подключён толстый двухпросветный катетер, от которого тянулись трубки к аппарату гемодиализа. Вторая линия шла из бедренной вены в паху. Аппарат стоял справа от кровати — массивная установка, на треть больше тех, что я видел в муромской больнице, и на передней панели, помимо стандартных экранов и индикаторов, были вмонтированы три кристалла размером с грецкий орех. Они мерцали бледно-голубым светом, и я узнал в них магические фильтры — артефактные усилители, которые очищали кровь не только механически, но и на уровне Искры, вытягивая из неё токсичные энергетические следы.

Дорогая игрушка. Я мысленно прикинул стоимость и решил, что не хочу знать.

— Лена, — сказал я негромко, не оборачиваясь. — Чемоданчик пока не нужен. Стой на подхвате. Если понадобится что-то из инструментов, скажу.

— Поняла, — её голос донёсся от двери, тихий и собранный.

— Артур, — я повернулся к Пендлтону. — Мне нужны тишина и невмешательство. Что бы вы ни увидели в ближайшие тридцать минут, не трогайте меня, не окликайте и не прикасайтесь к пациенту. Если загорится что-нибудь на мониторах, скажите Ордынской, она разберётся.

Артур кивнул. Он отступил к стене и застыл, скрестив руки на груди, и в полумраке палаты его зелёная роба почти сливалась с дубовыми панелями.