Каждая секунда была на счету. Каждая секунда без притока крови к мозгу — это ещё несколько тысяч погибших нейронов, ещё один маленький кусочек личности, который исчезает навсегда.

Лестница оказалась настоящим испытанием — узкая, крутая, с обшарпанными перилами.

Мы неслись вниз, спотыкаясь, чертыхаясь, едва не падая на каждом повороте. Лапин тяжело дышал — всё-таки возраст, да и Боренька был не пушинка — сержант Петров бормотал что-то неразборчивое сквозь стиснутые зубы, а я продолжал качать, качать, качать, стараясь не думать о том, что будет, если мы сейчас споткнёмся и полетим вниз всей компанией.

Улица. Холодный декабрьский воздух ударил в лицо, как ведро ледяной воды, и я на секунду задержал дыхание от неожиданности. Полицейская машина стояла у самого входа, мигая синими всполохами, и её вид показался мне в тот момент прекраснее любого заката над морем.

— В машину! — скомандовал Лапин, который, несмотря на одышку, не потерял способности соображать и командовать. — На заднее сиденье, боком! Петров, открывай дверь! Живее, живее!

Мы кое-как запихнули Бореньку внутрь — его ноги упирались в противоположную дверь, голова неудобно завалилась набок, а я втиснулся на оставшееся пространство, нависая над ним в позе, которая через пять минут гарантированно убьёт мою спину, и продолжил компрессии в этом безумном, скрюченном положении.

Сирена взвыла, разрывая тишину спокойного Мурома. Машина сорвалась с места с пробуксовкой, вдавив меня в спинку сиденья, и понеслась по улицам, разгоняя редкие встречные автомобили воем и синими всполохами мигалок.

«Я тебя люблю».

Эти три слова звучали в голове Вероники, как спасательный круг посреди бушующего шторма. Она повторяла их про себя снова и снова, цепляясь за них, как утопающий цепляется за обломок мачты, пока они с Зинаидой спускались по лестнице.

Эта незнакомая женщина в халате и бигуди час назад называла Илью маньяком, а теперь помогала тащить связанного отца Вероники вниз по обшарпанным ступеням.

Странно было думать о ней как о союзнице. Странно было думать о чём-либо, если честно.

Голова Вероники была как воздушный шар, наполненный ватой, мысли путались и расплывались, и единственное, что оставалось чётким, ясным, как маяк в тумане, это голос Ильи.

Его слова. Его глаза, которые смотрели на неё с такой любовью и такой болью одновременно.

«Я тебя люблю. Мы справимся. Я буду ждать тебя».

Отец сопротивлялся, и делал это с энергией, которой Вероника не ожидала от человека в его состоянии. Истощённый, больной, с разрушенной печенью и букетом диагнозов длиной в руку, он всё равно извивался. Мычал сквозь скотч на своих губах, пытался вырваться из их рук, упирался ногами в ступеньки.

Момент, когда она прижала липкую ленту к губам собственного отца, до сих пор стоял у неё перед глазами. Его глаза тогда расширились от ужаса и предательства, и этот взгляд она не забудет никогда.

Но они держали крепко, и Вероника старалась не смотреть ему в глаза, потому что знала, что там увидит. Боялась знать. Не своего отца. Не того человека, который качал её на коленях в детстве и называл «солнышком», который читал ей сказки перед сном и учил кататься на велосипеде, который плакал на похоронах мамы и клялся, что никогда её не бросит, пока не начал пить горькую.

Такси уже ждало у подъезда. Жёлтая машина с шашечками на крыше и помятым задним крылом, видавшая виды.

Водитель, мужчина лет пятидесяти с усталым лицом и залысинами, нервно барабанил пальцами по рулю, поглядывая на часы. Когда он увидел их, его глаза расширились так, что, казалось, вот-вот выпадут из орбит.

Две женщины, одна в пальто, другая в халате и тапочках на босу ногу, волокли связанного мужчину со скотчем на лице.

— Это что… — начал он, но Вероника не дала ему договорить.

— Медицинская ситуация, — отрезала она тем самым голосом, которым разговаривала с особо нервными родственниками пациентов на вызовах, когда работала на скорой. Голосом, который не допускал возражений и не оставлял места для паники. — Острый психоз с агрессией, мы транспортируем пациента в психиатрическое отделение. Центральная Муромская больница, пожалуйста, и чем быстрее, тем лучше для всех.

Водитель открыл рот, потом закрыл, потом снова открыл. Он явно боролся с желанием сказать что-то вроде «да вы что, обалдели совсем» или «вызывайте скорую, я таких не вожу».

Но что-то в лице Вероники заставило его передумать. Может быть, отчаяние. Может быть, решимость. А может быть, просто усталость человека, который за последние несколько часов пережил больше, чем иные переживают за год.

— Ладно, садитесь, — буркнул он, отводя взгляд. — Только если он мне салон обблюёт, платите за химчистку.

Вероника поблагодарила Зинаиду. Та стояла на тротуаре в своих тапочках, кутаясь в халат и дрожа от холода, и смотрела на них с выражением человека, который всё ещё не может поверить в реальность происходящего.

Её муж умирал, может быть, уже умер, а она стояла здесь, на ледяном ветру, помогая незнакомой девушке запихнуть её связанного отца в такси. Сюрреализм какой-то. Театр абсурда.

— Спасибо вам, — сказала Вероника, и её голос дрогнул. — Правда, спасибо. Я надеюсь, с вашим мужем всё будет хорошо. Илья лучший лекарь, которого я знаю. Он справится.

— Дай-то бог, — прошептала Зинаида, и по её щеке скатилась одинокая слеза. — Дай-то бог…

Вероника села в машину рядом с отцом и захлопнула дверь. Такси тронулось, и Зинаида осталась стоять на тротуаре. Маленькая фигурка в цветастом халате, одинокая и потерянная в свете уличного фонаря.

Пять минут — Лапин не соврал, спасибо ему за это. Ровно через пять минут бешеной гонки мы с визгом тормозов остановились у подстанции скорой помощи.

Рядом стояли несколько карет скорой помощи — белые микроавтобусы с красными крестами и надписями «Скорая медицинская помощь», которые в тот момент показались мне прекраснее любой картины в любом музее мира.

Я ворвался внутрь здания, расталкивая всех на своём пути, крича что-то про остановку сердца, асистолию, срочно нужен дефибриллятор и адреналин.

Дежурный фельдшер — молодой парень лет двадцати пяти, с испуганными глазами и жидкими усиками — сначала попытался что-то возразить, залепетал про документы и протоколы, но я просто отодвинул его в сторону одним движением и схватил портативный дефибриллятор с полки, где он стоял в ожидании вызова.

— Эй, вы не имеете права! — крикнул фельдшер мне в спину. — Это оборудование подстанции! Вы должны оформить…

— Я — хирург Центральной Муромской, — бросил я через плечо, уже выбегая обратно. — Илья Разумовский. Если хотите — звоните туда, жалуйтесь.

Боренька к тому моменту уже лежал на каталке — полицейские втащили его следом за мной, и какая-то медсестра помогла им переложить грузное тело с их рук на колёса. Я сорвал с него остатки майки, обнажая волосатую грудь с сетью синих вен, налепил электроды на положенные места — один справа от грудины, второй слева под соском — врубил аппарат.

Экран ожил, показывая мне то, чего я больше всего боялся увидеть — хаотичную, судорожную линию фибрилляции желудочков. Сердце Бореньки не качало кровь — оно беспорядочно трепетало, как рыба, выброшенная на берег, сокращаясь бессмысленно и бесполезно, тратя последние запасы энергии на судороги, которые не приносили никакой пользы.

— Все отошли от пациента! — крикнул я, поднимая руки с электродами. — Разряд!

Двести джоулей. Тело дёрнулось, выгнулось дугой, упало обратно на каталку. Я посмотрел на монитор — та же хаотичная линия, никаких изменений.

— Ещё разряд! — крикнул я. — Триста шестьдесят джоулей! Максимальная энергия!

Снова дёрнулось тело, снова выгнулось, снова упало. Монитор мигнул, линия дрогнула… и снова вернулась к хаотичному трепетанию.

— Адреналин! — рявкнул я, и кто-то — медсестра, наверное, или тот самый испуганный фельдшер — сунул мне в руку шприц с прозрачной жидкостью. Укол в яремную вену — длинная игла пронзила кожу, нащупала сосуд, поршень пошёл вниз. Миллиграмм адреналина прямо в центральный кровоток.