— Подстанция? — капитан на секунду задумался, наморщив лоб и явно прокручивая в голове карту района. — Есть одна на Красноармейской, за старым универмагом. Если с мигалками и сиреной, без светофоров… минут пять, может, семь. Зависит от того, насколько быстро народ будет разъезжаться с дороги.

Пять минут. Пять минут непрямого массажа сердца — это ещё в пределах терапевтического окна, это ещё не смертный приговор, это ещё шанс. Небольшой, процентов тридцать-сорок, но шанс. А пятнадцать-двадцать минут — это уже лотерея, в которой выигрышных билетов практически не осталось.

— Тогда план у нас будет такой, — я говорил быстро, но чётко. Отрывисто, как на утренней планёрке, когда каждая секунда на счету и времени на политесы просто нет. — Мы берём этого гражданина. Не смотрите на меня так, капитан, я в курсе, что он тяжёлый — и несём его вниз, в вашу машину. Прямо сейчас, не теряя ни секунды на обсуждения и согласования. Вы врубаете сирену, мигалки, всё что есть, и гоните на эту вашу подстанцию. Там я смогу его реально спасти, — я кивнул на свои руки, которые продолжали методично вдавливать грудину.

Лапин и сержант переглянулись — быстрый, почти неуловимый взгляд, которым обмениваются люди, привыкшие работать в паре и понимающие друг друга без слов. Я видел такие взгляды между опытными хирургами и операционными сёстрами, между пилотами и штурманами, между всеми, кто регулярно оказывается в ситуациях, где от слаженности действий зависят жизни.

— Ну, — Лапин почесал затылок, — это, конечно, не совсем по протоколу, но… — он посмотрел на Бореньку, на его серое, землистое лицо, на мои руки, методично вдавливающие грудину. — А, к чёрту протокол. Петров, берёшь за ноги. Я беру под мышки. На счёт три поднимаем, и аккуратно, чтобы лекарь мог продолжать свои… манипуляции.

— Подождите! — я поднял руку, останавливая их. — Секунду. Мне нужно… — я повернулся к Веронике, которая стояла в нескольких шагах от меня, прижавшись спиной к стене, и смотрела на происходящее огромными, испуганными глазами.

Наши взгляды встретились, и на секунду весь этот хаос вокруг перестал существовать.

В её глазах я видел страх — но не тот искусственный, внушённый паразитом страх, который гнал её от меня, заставлял говорить чудовищные вещи и смотреть на меня как на врага.

И я понял, что стою перед выбором.

Если я сейчас уйду — паразит может вернуться. Это было так же очевидно, как-то, что дважды два равно четыре. Стресс, который она переживала прямо сейчас, страх, усталость, эмоциональное истощение от всего пережитого — это была идеальная почва для того, чтобы эта фиолетовая дрянь снова подняла голову и взяла контроль над её сознанием.

Я видел, как это работает: стоило эмоциональному накалу упасть, стоило ей хоть на секунду усомниться — и паразит тут же начинал восстанавливать свои позиции, как сорняк, который прорастает сквозь асфальт.

Но Боренька умирал.

Прямо сейчас, прямо под моими руками, его мозг медленно погибал от кислородного голодания, нейрон за нейроном, синапс за синапсом. И каждая секунда промедления уменьшала его шансы на нормальную человеческую жизнь. Эта секунда, которая может стоить ему способности говорить, или ходить, или узнавать собственную жену.

Выбор, в сущности, был очевиден. Каким бы мучительным он ни был. Какой бы ценой ни пришлось за него заплатить.

Я выбирал жизнь. Я всегда выбирал жизнь — это было единственное, что я умел делать по-настоящему хорошо.

— Ника, — я заговорил быстро, но отчётливо, глядя ей прямо в глаза,. — Слушай меня внимательно, потому что у меня нет времени повторять, и от того, насколько точно ты выполнишь мои инструкции, зависит очень многое. Ты сейчас достаёшь телефон и вызываешь такси. Берёшь отца — да, связанного, и нет, ты его не развязываешь, ни в коем случае, слышишь меня? — и едешь в больницу. В нашу, в Центральную Муромскую. Заклей ему рот скотчем, или пластырем… Чем угодно, но не давай ему говорить, потому что каждое его слово — это паразит, который пытается до тебя добраться через него.

Она кивала, часто-часто, как заведённая игрушка, и я видел, что она изо всех сил пытается запомнить и удержать в голове каждое моё слово. Её руки дрожали незаметной дрожью, которую я научился распознавать у пациентов в состоянии шока.

— И самое главное, — я сделал паузу, чтобы она точно, гарантированно услышала следующие слова. — Никакого стресса. Никаких негативных эмоций. Не думай о плохом, не накручивай себя, не позволяй страху или злости взять над тобой верх. Я знаю, что это сложно, я знаю, что сейчас весь мир кажется тебе враждебным и опасным, но ты должна держаться. Пока ты спокойна — паразит спит, он не может тебя контролировать. Как только ты начнёшь паниковать, или злиться — он проснётся и снова возьмёт контроль над твоим разумом. Ты понимаешь меня? Повтори, что я сказал.

— Такси, — она сглотнула, и я увидел, как двигается её кадык под тонкой кожей шеи. — Отец связанный, рот заклеить, везти в больницу. Не развязывать ни в коем случае. Не паниковать, не злиться, не бояться. Сохранять спокойствие.

— Умница, — я хотел поцеловать её, хотел обнять, хотел сказать ещё тысячу слов, но времени не было, совсем не было. — Я буду ждать тебя там, у главного входа, как только разберусь с этим. Мы справимся, Ника. Мы обязательно справимся.

Я повернулся к жене Бореньки, которая стояла у стены с выражением абсолютной потерянности на лице.

Оцепенение — то самое состояние эмоционального ступора, в которое впадают люди, когда видят слишком много за слишком короткое время и их психика просто отказывается это обрабатывать.

— Послушайте, — я обратился к ней, стараясь говорить мягко, но при этом достаточно твёрдо, чтобы пробиться через её оцепенение. — как вас зовут?

— Зина, — выдохнула она.

— Послушайте меня, пожалуйста. Я сейчас буду спасать вашего мужа — делаю всё, что в моих силах, и даже больше, и клянусь вам, что не остановлюсь, пока его сердце снова не забьётся. А вы… вы поможете моей девушке, хорошо? Помогите ей справиться с отцом, проследите, чтобы она села в такси и доехала до больницы. Вы сможете это сделать?

Зинаида моргнула. Раз, другой… Как человек, которого грубо растолкали посреди глубокого сна и который ещё не совсем понимает, где находится и что от него хотят. Потом в её глазах появилось что-то похожее на осознание.

— Я… да, — она медленно кивнула, и в её голосе появилась решимость. — Да, я помогу. Вы… вы правда спасёте моего Бореньку? Он ведь… он ведь умирает, да?

— Он не умрёт, — сказал я с уверенностью, которой на самом деле не чувствовал. — Не сегодня. Не на моих руках.

— Спасибо, — она всхлипнула, но не заплакала — видимо, слёзы уже закончились. — Спасибо вам, доктор. Я… я сделаю всё, что вы сказали.

Я уже отворачивался от неё, уже готовился к следующему этапу этого безумного дня, когда вспомнил о ещё одной важной детали.

— Фырк! — мысленный крик, достаточно громкий, чтобы бурундук услышал его, где бы он ни прятался в этом хаосе. — Ты остаёшься здесь! С Вероникой! Следишь за ней неотрывно, за паразитом в её голове, за отцом, за всем! Ни на секунду не отвлекайся! Если что-то пойдёт не так — немедленно летишь ко мне и докладываешь! Понял?

— Понял, двуногий, — голос бурундука был непривычно серьёзным, без обычных подколок и ехидных комментариев. — Буду как приклеенный, честное бурундучье слово. Не упущу ни единого шевеления этой фиолетовой дряни. Ты там… ты там тоже давай, не подкачай. Спаси этого… как его… Бореньку. А потом возвращайся и спасай свою девушку. Программа на вечер, так сказать.

Все произошло за считанные секунды. Время еще было. Я махнул головой полицейским.

— На счёт три! — это уже Лапин, который вместе с сержантом Петровым занял позицию у обмякшего тела. Капитан взялся под мышки, сержант — за ноги. — Готовы? Раз, два, три — подняли!

Они подхватили Бореньку. Сто двадцать килограммов неподвижной, безвольной плоти.

Я тут же шагнул следом, продолжая компрессии на ходу, стараясь не сбиться с ритма. Это было неудобно, это было почти невозможно технически. Делать непрямой массаж сердца человеку, которого несут двое других людей, которые спотыкаются, качаются из стороны в сторону и чертыхаются сквозь зубы. Но я как-то умудрялся, вбивая кулак в его грудину с каждым шагом, не давая кровообращению остановиться ни на секунду.