Ещё компрессии — тридцать нажатий, быстрых, ритмичных, чтобы разогнать лекарство по организму.

Ещё разряд — триста шестьдесят джоулей, последний патрон в обойме.

Тело дёрнулось.

Монитор мигнул.

И на экране появился ритм.

Слабый, неровный, с пропусками и провалами — но ритм. Синусовый ритм, пусть и страдающий от только что пережитой катастрофы. Сердце Бореньки снова билось. Само. Без моей помощи.

— Есть! — выдохнул я, и только в этот момент почувствовал, как дрожат мои руки, как пот заливает глаза, как болит спина от скрюченной позы в полицейской машине. — Есть ритм! Готовьте реанимобиль, мы везём его в стационар!

Дальнейшая дорога слилась в одно размытое пятно — реанимобиль с мигалками, капельницы с физраствором и кардиопротекторами, кислородная маска на посеревшем лице Бореньки.

Мои глаза, прикованные к монитору, который показывал хрупкую, дрожащую линию жизни. Каждый провал в ритме заставлял моё собственное сердце пропускать удар, каждый пик давал надежду.

Приёмный покой Центральной Муромской встретил нас организованной суетой — я уже позвонил, предупредил, и лекари были готовы. Величко принял пациента на ходу, выслушивая мой сбивчивый отчёт:

— Остановка сердца, фибрилляция желудочков, время асистолии примерно семь минут, СЛР на месте и в машине, три разряда дефибриллятором, адреналин один миллиграмм внутривенно, ритм восстановлен двенадцать минут назад, с тех пор стабильный синусовый, давление низкое, но держится…

— Понял, дальше я, — Величко кивнул, и каталка с Боренькой скрылась за дверями реанимации, увозя с собой грузное тело и мои семь минут отчаянной борьбы.

Я остался стоять в коридоре, мокрый от пота, с трясущимися руками и звоном в ушах. Только сейчас, когда адреналин начал отступать, я понял, насколько устал. Ноги были ватными, в глазах плавали чёрные точки, а сердце колотилось так, словно это я только что пережил остановку.

Именно в этот момент зазвонил телефон.

«Я тебя люблю», — повторяла Вероника про себя, как заведённая. «Он любит меня. Он верит в меня. Я справлюсь. Я обязательно справлюсь».

Илья был лучшим человеком, которого она когда-либо встречала в своей жизни. Не просто лучшим лекарем, хотя и это тоже.

Она видела, как он работает, как его руки творят чудеса над разрезанной плотью, как он вытаскивает людей с того света, когда все остальные уже опустили руки и начали заполнять свидетельства о смерти.

Он спас её отца от цирроза. Он спас десятки, сотни других людей. Он пришёл за ней сегодня, рискуя всем. Своей репутацией. Своей свободой. Может быть, даже своей жизнью. Только потому, что знал, что ей нужна помощь. Что она не в себе и где-то внутри неё, настоящей Вероники, заперта жертва магической атаки, которая кричит и бьётся в стены своей тюрьмы.

Он услышал этот крик и пришёл её спасать.

Она должна была сделать то, что он просил. Всего-то доехать до больницы, дождаться его там, позволить ему вылечить их с отцом. Это было несложно. Просто сидеть в такси и смотреть в окно, пока улицы Мурома проносятся мимо.

Так почему же ей становилось всё труднее дышать с каждой минутой?

Отец мычал что-то на заднем сиденье, пытаясь привлечь её внимание, пытаясь освободиться от верёвок, которыми Илья стянул его запястья.

Она видела краем глаза, как он извивается, как напрягаются мышцы на его тощих руках, как он пытается сдвинуть скотч со рта, работая челюстью. Таксист нервно поглядывал на них в зеркало заднего вида, и Вероника видела, как его руки сжимают руль всё крепче и крепче, а костяшки пальцев белеют.

За окном мелькали фонари, вывески магазинов и кафе, редкие прохожие, спешащие по своим делам. Обычный вечер обычного города. Люди шли домой с работы, покупали продукты, выгуливали собак.

Они понятия не имели, что в жёлтом такси с помятым крылом едет девушка, в голове которой сидит магический паразит. И её связанный отец, в голове которого сидит точно такой же паразит. И что всё это является частью какого-то безумного заговора или эксперимента, природу которого она до сих пор не понимала.

И в её голове, тихо и незаметно, как змея, выползающая из норы, начинали шевелиться мысли.

Мысли, которые не были её собственными. Мысли, которые пришли откуда-то извне, из того тёмного места, где обитал паразит.

«Что со мной было все эти дни? Что случилось с отцом? Эта штука в наших головах, откуда она взялась? Кто её туда засунул? Зачем?»

Это были нормальные вопросы. Логичные. Вопросы, которые задал бы любой разумный человек в её ситуации.

«А вдруг Илья ошибается? Вдруг никакого паразита нет? Вдруг это всё является плодом его воображения, его паранойи? Он ведь сам говорил, что у него какие-то особые способности, что он видит то, чего не видят другие. А вдруг он просто сумасшедший?»

Нет. Нет, нет, нет. Вероника тряхнула головой, пытаясь отогнать эти мысли, как отгоняют назойливую муху. Илья не сумасшедший. Он лекарь, он целитель, он знает, что делает.

«А вдруг он не справится с этим Боренькой? Вдруг тот умрёт, и Илью обвинят в его смерти? Все ведь видели, что он был там, что он делал что-то с телом, что он командовал полицейскими, как своими подчинёнными. Вдруг его арестуют, посадят в тюрьму, и она останется одна? С этим паразитом в голове, без помощи, без надежды, навсегда запертая в собственном теле?»

Стоп. Стоп. Это не её мысли. Это паразит, будь он проклят. Илья предупреждал. Стресс, страх, негативные эмоции являются триггерами, топливом, которым питается эта тварь. Это то, что позволяет ей просыпаться и брать контроль.

Вероника закрыла глаза и попыталась дышать глубоко и ровно, как учили на курсах по работе с паническими атаками, которые она проходила ещё когда была студенткой медучилища.

Вдох на четыре счёта.

Раз, два, три, четыре.

Задержка на четыре счёта.

Выдох на четыре счёта.

Простая техника, которая должна была успокоить вегетативную нервную систему, снизить уровень кортизола в крови, вернуть контроль над собственным телом.

Но отец продолжал мычать и биться на соседнем сиденье, и его возня отвлекала, мешала сосредоточиться.

Таксист продолжал нервно коситься в зеркало, и в какой-то момент он пробормотал что-то вроде «господи, во что я ввязался», и это тоже не помогало.

Город за окном становился всё более чужим и враждебным.Фонари казались слишком яркими, дома слишком высокими, улицы слишком узкими, и всё это давило, давило, давило…

«Он тебя не любит».

Мысль пришла ниоткуда.

«Он просто хочет контролировать тебя. Так же, как контролирует всех вокруг. Пациентов, коллег, полицейских. Ты видела, как он командовал этим капитаном? Как тот слушался его, как собачка? Илья является манипулятором, Вероника. Он использует людей, использует их слабости, их страхи, их любовь. И тебя он тоже использует».

Нет. Неправда. Это не её мысли. Это паразит говорит, а не она.

«А твой отец? Посмотри, что Илья с ним сделал. Связал, как преступника. Заткнул рот, как животному. Обращается с ним хуже, чем с собакой. Это любовь? Это забота? Это то, что делает хороший человек? Или это насилие? Это жестокость и садизм!»

Вероника схватилась за виски, чувствуя, как внутри черепа нарастает давление. Тупая, пульсирующая боль расползалась от затылка к глазам, от глаз ко лбу, заполняя всю голову тяжёлой, ноющей мукой.

От этой боли хотелось кричать, хотелось биться головой о стену, хотелось сделать что угодно, лишь бы она прекратилась.

— Эй, девушка, — голос таксиста донёсся словно издалека, приглушённый, словно она слышала его сквозь толщу воды. — С вами всё нормально? Вы там не собираетесь, ну, того, как ваш папаша?

— Да, — выдавила она, и её собственный голос показался ей чужим. — Просто голова болит. Всё в порядке. Продолжайте ехать.

Она потянулась к телефону дрожащими руками. Ей нужно было услышать его голос. Услышать Илью. Он скажет что-то, что угодно, хоть бы просто назовёт её по имени, и эта дрянь в её голове снова отступит, снова свернётся в клубок и уснёт, и она снова станет собой.