Вот только все это вызывало бешеную ярость у некоторых других граждан — которым в принципе не нравилось, что в России никто не бежит на поклон к иностранным капиталистам. Но и тут Саше удалось с проблемами разобраться, с огромной помощью товарища фон Плеве. Этот товарищ (министра внутренних дел) же очень беспокоился о точном исполнении российских законов — а в стране действовал один очень интересный закон, принятый указом императора еще от второго апреля семьдесят восьмого года: «дела о вооружённом сопротивлении властям, нападении на чинов войска и полиции и вообще должностных лиц при исполнении ими служебных обязанностей, если эти преступления сопровождались убийством или покушением на убийство, нанесением ран, увечий и пр., были переданы военному суду, и виновные лица подлежали наказанию по статье 279 Воинского устава о наказаниях, то есть лишению всех прав состояния и смертной казни». И в указе была еще одна небольшая приписка: если обвиняемые не являлись на суд (ну да, именно такая формулировка там и использовалась), то суд должен был рассмотреть дело в отсутствии обвиняемого и его адвоката — то есть сбежавший преступник автоматически приговаривался к смертной казни. Ну а далее все было просто: нужно было такого бегунца отыскать и приговор суда исполнить.

А для этого «отдел охраны компании Андрея Розанова» совместно с некоторыми сотрудниками Вячеслава Константиновича сформировал «особую группу специалистов» из людей, которых в свое время эти социалисты успели сильно обидеть. Правда, судейских, которые нарушали царский указ, все же пока они не трогали — а вот осужденных… Лейб Гершкович Дайч, за взятку сумевший «сократить» срок присужденной ему каторги, отбыл в ад через пять минут после того, как он ворота каторжного заведения покинул. А судья, срок ему столь неосмотрительно сокративший на пять лет, сам уже подал в отставку, «за невозможностью более исполнять обязанности по причинам здоровья»…

Еще члены «особой группы» основательно проредили обосновавшихся в Швейцарии эсэров. То есть проредили так, что эсэров более в Швейцарии не осталось, хотя их теперь уже вообще почти нигде не осталось. Точнее, довольно многие из них переобосновались на российских каторгах, а Александр III в дополнение к прежнему указу издал еще один, гласящий, что бежавшие с каторги автоматически «лишаются всех прав состояния» с соответствующими последствиями.

И фон Плеве искренне считал, что все это он делает по поручению императора: в свое время он сам состоял в «Священной дружине» и был в курсе, что учредивший ее царь был «вообще не при делах» — а дел-то дружина в свое время успела наделать довольно много. А император считал, что полиция просто борется, причем все же довольно мягкими, но весьма эффективными методами с «политическими преступниками», которые теперь даже сами на суд над ними приходить стали. И что указ он именно «для вразумления заблудших» и подписал — но фон Плеве (как, впрочем, и Валерий Кимович) прекрасно знал, что большая часть из этих «заблудших» заблуждалась на весьма заметные деньги, выплачиваемые врагами России, а таких он совершенно обоснованно считал «грязными предателями» и снисхождения к ним ни малейшего не проявлял. И тихо радовался тому, что «император все же нашел достойного защитника законов Российских»…

Конечно, не все так благостно проходило: в феврале девяносто седьмого года швейцарская полиция арестовала одного из членов отряда буквально «с дымящимся пистолетом в руках», но и это все же получилось уладить: за жалких пять тысяч французских франков (на каждого) двое полицейских не заметили, как арестованный вылез через окно в туалете здания полиции, а их начальник за пять тысяч, но уже британских фунтов, не отправил ротозеев самих в тюрьму, а лишь заставил их месяц драить сортиры в участке. Но Саша счел траты «обоснованными», хотя бы потому, что «специалистов» в отряде все же было немного, а тот факт, что «Россия всех преступников наказывает в соответствии со своими законами где бы то ни было», заставил многих потенциальных террористов задуматься.

К весне девяносто седьмого на Волхове заработали уже три «больших» генератора и алюминиевый комбинат выдал первую продукцию. И прежде всего там начали из алюминия делать высоковольтные провода. А турбинный завод (настоящий уже завод, а не участок механического в Богородицке), выстроенный в Калуге, приступил к серийному производству паровых турбин по четыре мегаватта. И другой турбинный завод, поднимающийся в Великом Новгороде, должен был летом начать производство уже турбин для ГЭС. Точнее, все же ближе к осени, но завод изначально проектировался так, чтобы на нем можно было изготавливать турбины мощностью аж до тридцати двух мегаватт: инженеры, вдохновленные успехом в изготовлении турбины шестнадцатимегаваттной, и такую «быстренько спроектировали». Только на бумаге спроектировали конечно, ее вообще пока что нигде изготовить было невозможно — но так как новый турбинный завод тогда уже в планах появился, они и этим вопросом озаботились.

А еще один завод поднимался совершенно казенный, и поднимался он в Твери: царь осознал, что двух десятков грузовиков в сутки, выделываемых на Ижорских заводах, для страны будет крайне мало и постановил выстроить специальный завод, который будет их выделывать уже по сотне в день. И потребовал от «сиротинушки» организовать с ним еще одно товарищество, уже по выпуску моторов для этих грузовиков, и вклады сторон в это «товарищество» он сам назначил:

— Мы с тобой новое товарищество учредим…

— Я в товарищества не вступаю, мне не с чем. А вот как Андрей на это дело посмотрит…

— Он посмотрит так: от меня в товариществе будет пятьдесят процентов, и это уйдет на постройку завода и все станки нужные, ты мне списочек подготовь, я тебе деньги на закупку их выдам. А от тебя… от Андрея твоего будут все рабочие, инженеры, конторские крысы все и прочие, для работы нужные — а кто нужен будет, ты и сам знаешь, меня не спрашивай. А машины готовые делить будем так: половина армии пойдет, без прибылей каких, и сие не обсуждается. Из другой половины ты себе можешь четверть забрать… нет, четверти тебе много будет, двадцать процентов, не более — и с ними уже что хочешь делай. А половину половины отдаем, уже за деньги, с прибылями в пятнадцать процентов князю Хилкову в МПС, ну а что останется, ты уже продавай так, чтобы товариществу нашему хоть какая прибыли была.

— Вы, ваше величество, при таких кондициях вклад свой вообще никогда не окупите: заводу-то, как ни крути, на амортизацию процентов семь с оборота нужно будет оставлять.

— Это ты уже учтешь: я же тебе всех людей, включая конторских, на работу поставить велел. А мне окупать завод и нуждочки особой нет: я же не чтобы повкуснее поесть, а для державы этим заниматься собрался. А армия — она и вовсе никогда прибыли не дает, только кричат генералы наши: дай то, дай сё! А им-то все очень недешевое потребно, и все, что они просят, Держава от себя, считай, и отрывает просто так. От людей отрывает, у мужика кусок изо рта отбирает — но иначе-то как страну защитить?

— У мужика изо рта отрывать не особо и хорошо, а генералы… ох, не все они просят то, что им на самом деле нужно, ох не все!

— А ты, стало быть, лучше генералов знаешь, что армии потребно?

— Я знаю, что потребно России для своей защиты. И, если вы дозволите инженерный полк слегка так расширить, до бригады, скажем, причем полностью за мой счет, я вам это года через три покажу.

— Знаешь что, сиротинушка ты наша несчастная… впрочем, если целиком за твой счет, и ты снова не попросишь солдат кормить и одевать, то хоть в дивизию полк разворачивай.

— Вот за что я обожаю нашего императора, так это за какую-то просто неземную мудрость! Пишите указ, а через три года все сами и увидите…

— Опять юродствуешь…

— Ваше величество, вы внизу сметы расходов на дивизию прочтите цифры в графе «Иного», а потом еще раз подумайте: стану я юродствовать, чтобы средства такие просто выбросить на ветер или все же над произносимым думаю?