— Так… погодь секундочку… мне тут подсказывают, что вы запись вели в каком-то чуть не сельском клубе… откуда там разные магнитофоны и пленка для телевидения? И пульт какой-то…

— Не в сельском клубе, а во дворце культуры… внекатегорийный дворец, между прочим, а пульт и магнитофоны — они даже лучше, чем те, что на Мелодии стоят, но это как раз Гадина.

— Про Гадину я уже слышал.

— А у нее бабка — аргентинская миллионерша и тоже музыкантка известная, она внучке вот все это поиграть на время и дала.

— Миллионерша, говоришь?

— Судя по всему, {очень даже} миллионерша: у Гадины в оркестре только скрипок Страдивари четыре штуки, а милиция, которая эти инструменты охраняет, говорит, что скрипки у нее — инструменты не самые дорогие.

— Милиция? С какого {рожна}?

— По просьбе Комитета нашего… то есть не моего, а того самого, и Гадина, кстати, сама там консультантом числится. А еще она у Андрея Андреевича вроде советником по Латинской Америке…

— Учительница музыки? Ты, видать, на праздник {выпил лишнего}… ладно, позвоню, когда протрезвеешь.

— Да я вообще не пил: опять язва обострилась. А… вот ты о чем: все так оно и есть, можешь сам им позвонить и уточнить. Я — звонил…

— Хм… слушай, а ты можешь эту… Гадину ко мне в гости позвать?

— И когда? Она, конечно, в школе учительницей работает… по основному месту работы в смысле, у нее сейчас каникулы начинаются…

— Но у нас-то каникул нет. Сможешь — завтра после обеда, а нет… но лучше смоги, через неделю еще неизвестно что навалится, а завтра я точно отдыхаю.

Разговаривали мы у меня на кухне: я просто не рискнула товарища Месяцева приглашать в комнаты. Потому что приличного вида у меня сейчас была только спальня, куда посторонних мужчин не приглашают, в «большой» комнате у меня стоял сколоченный из досок верстак, на котором я всю «электронику» для оркестра приводила в божеский вид, а остальные комнаты из «докупленных» квартир вообще выглядели, будто там Мамай прошел: в них я ремонт собиралась устроить уже ближе к лету. А кухня была просторной (вероятно, дом вообще проектировали «под коммуналки» и кухня получилось больше шестнадцати метров), и я уже в ней относительный порядок навела: в соседнем магазине купила довольно приличный буфет (нежно-кремового цвета, сделанный из фанерных панелей с «сотовым» наполнителем из обычной бумаги), две табуретки, столик (тоже фанерный, но с покрытием из голубенького гетинакса, его было легко мыть мокрой тряпкой). И посуду я там же купила: хотя магазин и назывался «мебель», половину его занимали прилавки как раз с посудой. Так что я поставила на стол новенькие чашки, чай заварила и налила — и мы за чаем и поговорили. То есть говорил в основном Николай Николаевич, а я просто слушала его и в голове «восстанавливала картинку в лицах и красках». А когда он свой рассказ закончил, я еще с минуту просто «додумывала картинку», а товарищ Месяцев неторопливо пил чай. Но затем, видя, что я вроде на его рассказ вообще не реагирую, задал мне естественный в данной ситуации вопрос:

— Гадина, я вот что спросить хочу: где ты чай такой хороший купила? Я такой вроде в магазинах не видел, может, заедем по дороге? И еще: тебя можно как-то иначе называть, а то фамилия твоя… мне как-то даже неудобно.

— Я же вам и раньше говорила: можете обращаться ко мне по имени.

— Издеваешься? Я твое имя не то что запомнить, прочитать целиком и то не сумел!

— Не издеваюсь, но ведь имя не обязательно каждый раз целиком воспроизводить. Елена будет вполне достаточно, только именно что Елена, а не Лена: для испаноязычных это совершенно разные имена, примерно как Анна и Настя.

— Фу… гора с плеч, спасибо… Елена.

— А чай… вы таких коробок в продаже не видели потому что в СССР чай в серебряных банках не продают.

— А где продают? И сколько же такая коробка стоит? Кому в голову вообще в голову мысль пришла…

— Это чай красный китайский, восьмого класса, тут серебряная коробка по отношению к чаю выглядит дешевле жестяной, в каких у нас индийский продается. С баллами чая все просто: один балл — увеличение цены в пять раз. В Англии самые дорогие чаи имеют баллы чуть больше шести, просто дорогие, пятибалльные стоят примерно пятьдесят фунтов за килограмм. А для восьмибалльных и золотая коробка покажется дешевкой, только в золоте чай хранить плохо, серебро гораздо лучше аромат сохраняет. Мне эту коробку — их в Китае вручную делают, и они вообще все разные — бабуля на Рождество прислала в подарок, еще одну обещала на день рождения — но она всё же деньги на пустяки тратить не любит, так что, думаю, не на следующий день рождения, а на двадцатилетие пришлет.

— А… я слышал, что у тебя бабуля… Как на двадцатилетие⁈ А сейчас-то тебе сколько лет?

— Пока восемнадцать, но ведь в СССР считается, что я уже совершеннолетняя?

— Ну… да, совершеннолетняя… но ты же вроде консерваторию закончила?

— Ага, бабулину. Это вроде советского ПТУ музыкального, просто название громкое. Я там год после школы отучилась — и уже с дипломом хожу.

— Но… но ты же музыку пишешь… и получше многих композиторов… это как?

— У вас бабушка есть? Она о вас заботилась?

— Ну… была…

— А вам от ее заботы спрятаться всегда удавалось? А у меня бабуля, между прочим, дирижер и директор консерватории. Так себе консерватории, да и дирижер из нее не ахти, но…

— Понял, спасибо за разъяснение. Только ты Лёне не говори, что тебе восемнадцать, он не поймет. В смысле, не поймет, как это телевидение тебя всю из себя такую на четыре с половиной часа в праздничный вечер в эфир пустило — и с меня голову снимет, а мне она дорога как память. Вот когда все наладится, то тогда… ну что, поехали? — понятно, что спрашивать, согласна ли я ехать к Леониду Ильичу, он даже и не собирался…

— А вы дорогу подскажете? А то я пока что с дорогами тут не очень знакома.

— Со мной поедешь, и обратно тебя тоже привезут. Ну что, пошли уже?

Машина у Николая Николаевича было хорошая: «Чайка», и я поначалу просто наслаждалась поездкой: все же с «Победой» ее было не сравнить. А потом — я вроде топографическим кретинизмом не страдаю, но куда мы ехали, я так и не поняла. Но не очень-то и хотелось: лично я ездить в гости к Генсеку не собиралась. А Николай Николаевич мне по дороге сказал, что «лучше о том, что ты к Лёне ездила, никому не рассказывать: он… Леонид Ильич то есть, очень не любит, когда люди знакомством с них хвастаются». Ну, я пообещала, что хвастаться не буду — и на этом тема исчерпалась. И мы в основном о музыке говорили, правда, с уклоном в специфику работы Гостелерадио: как лучше программы музыкальные компоновать, в какое время что людям в эфир давать, и вообще, что людям может больше понравиться. Ему это действительно было очень важно, так как народ-то, оказывается, радио слушал, но слишком уж «избирательно» — и ему на самом деле хотелось понять, почему народ больше всякие «голоса» слушать старается. В целом разговор оказался «взаимно интересным», хотя, боюсь, он со многими моими высказываниями был совершенно не согласен — но он ведь и сам сказал, что ему хочется «понять настроения молодежи», а я, по его мнению, «могла посмотреть на ситуацию непредвзято» как какая-никакая, но вроде как «иностранка».

А затем мы приехали на какую-то дачу, и там я встретила совершенно живого и бодрого «дорогого Леонида Ильича». Совсем еще не старого, довольно бодрого мужчину, одетого… ну, в общем, как-то по-домашнему, в легкие брюки и вязаную кофту поверх рубашки. А я, как последняя дура, приперлась в нему «в чем была», то есть в чем товарища Месяцева дома встретила: в белом брючном костюме. В Аргентине женщины-то в основном платья носят, а этот костюм я как раз «для поездки в СССР» купила: зимой-то в платье холодно. Впрочем, и костюм это на ватник мало походил: «100% полиестр», я такой сразу полюбила за то, что в нем и летом не жарко, и зимой не холодно. Но он-то у меня один был всего (то есть еще я парочку таких же в «Березке» купила, но немного «на вырост», так как с размерами там было грустновато, и их требовалось в ателье немного подшить — а времени на это я пока так и не нашла). А этот и стирался легко, и высыхал буквально за пару часов, так что я его и в пир, и в мир… в смысле, и в школе постоянно носила, и во Дворце с детишками. И теперь вот и сюда в нем приехала…