— Магистр, — ответил Гелиос ровным голосом. Слишком ровным для человека, который стоит перед учителем, заменившим ему отца, и знает, что один из них сегодня умрёт.

Константин сделал ещё шаг. Руны на его правой руке вспыхнули ярче; свет от них упал на лицо Гелиоса, высветив каждый шрам, каждую усталую морщину, каждую тень под запавшими глазами.

— Я разочарован, — произнёс Великий Магистр, и каждое слово падало тяжело и размеренно. — Двадцать пять лет, Гелиос. Двадцать пять лет я вкладывал в тебя всё, чему успел научиться сам. Я нашёл тебя в яме: безумного зверёныша, жрущего демоническую плоть. Три дня и три ночи шёл один лишь обряд Очищения, три дня я держал твой рассудок на краю бездны и тащил обратно, потому что увидел в тебе свет. А уж сколько работы и кропотливого труда было после… Столько усилий, чтобы спасти мальчишку от Тьмы! И чем ты отплатил?

Константин обвёл взглядом нашу группу. Взгляд его скользнул по Рагнару, по Кашкаю, по Сульфуру, задержался на мне. Светлые глаза Великого Магистра встретились с моими, и я физически ощутил давление этого взгляда, как порыв ледяного ветра в лицо. Он знал, кто я. Знал моё имя, мои способности, знал про мою печать — всё. Возможно даже больше, чем я сам.

— Ты предал Орден ради этого? — Константин кивнул в мою сторону. — Ради демонолога с проклятой печатью на руке и наградой, назначенной за его голову? Ради кучки пиратов, дезертиров и юродивых?

— Орден я не предавал, — Гелиос произнёс это чётко, разделяя слова, как удары молота по наковальне. — Я отказался предать свою совесть.

— Совесть, — Константин усмехнулся, и улыбка его была кривой и горькой, как лимонная корка. — Ты говоришь о совести, мальчик? Ты, который двенадцать лет убивал по моему приказу и ни разу не усомнился?

— Я усомнился, когда вы сожгли Воронеж.

Константин секунду молчал. Руны на его руке мигнули, потускнели и снова вспыхнули.

— Воронеж был необходимой жертвой. Город укрывал врага империи. Тысячи погибли, чтобы миллионы жили в безопасности. Это арифметика, Гелиос, не нравоучение. Арифметика, которой я учил тебя с первого дня, когда разум к тебе вернулся.

— Вы учили меня защищать невинных! — голос Гелиоса поднялся, и в нём прорезалось нечто живое и больное, чего я не слышал раньше. Не ярость, не злоба. Обида; детская, слепая обида преданного ребёнка, который обнаружил, что отец ему лгал. — Вы учили меня, что Свет побеждает Тьму, что Орден стоит на страже справедливости, что каждый паладин несёт ответственность за каждую жизнь! А потом вы убили десять тысяч человек одним приказом и теперь называете это «арифметикой»!

— Потому что так оно и есть, — Константин произнёс фразу спокойно, как преподаватель, объясняющий студенту простую формулу. — Мир не идеален, Гелиос. Мир грязен, жесток и несправедлив. И кто-то должен принимать решения. Правильные решения: иногда благородные, а иногда и такие, от которых воротит. Кто-то должен делать выбор, за который его проклянут. Это цена порядка, и платить её приходится людям вроде меня.

— Людям вроде вас, — повторил Гелиос, чуть склонив голову, будто был готов согласиться. Но потом едва заметно передёрнул плечами и губы его растянулись в невесёлой усмешке. — Я видел, какую цену вы платите, магистр. В Порт-Каракуме — своими глазами видел, как с имперских шлюпов высаживались боевые демоны под имперскими знамёнами. Демоны, которых мы всю жизнь истребляли. Твари из бездны, которых орден уничтожал калёным железом. Они шли в строю рядом с вашими солдатами, жрали заживо тех, кого вы клялись защищать, и плевались чёрной кислотой в людей, которые защищали свои дома.

Константин не дрогнул. Светлые глаза его оставались холодными.

— Во имя Света кто-то должен замарать руки, — произнёс Великий Магистр, и в голосе его не было ни стыда, ни раскаяния. — Дабы истребить нечестивцев, мы используем любое оружие. Видимо, пришло время тебе узнать и об этом: демоны, магия проклятых, запретное искусство. Всё это инструменты, Гелиос. Молоток не бывает добрым или злым. Важно лишь то, в чьей руке он находится.

— Это ересь, — произнёс Гелиос тихо, но все расслышали прекрасно. Повинный паладин-отступник в открытую обвинял главу Ордена. — Это ересь в чистейшем виде, и вы сами это знаете. Каждое слово из Кодекса Ордена говорит обратное. «Свет не может быть орудием Тьмы, и Тьма не может служить Свету». Первая заповедь, магистр. Первая, которую вы вбивали мне в голову, когда начались наши уроки.

Константин усмехнулся. Шрамы на его лице сложились в подобие оскала, и на мгновение он перестал быть мудрым наставником. Он стал тем, кем был на самом деле: старым хищником, который давно разучился бояться, ибо всё живое в округе могло в любой момент стать его добычей.

— Ты глупец, Гелиос. Был глупцом, когда сожрал демоническое сердце в семь лет. Остался глупцом, когда побежал за этим демонологом. И умрёшь глупцом, здесь, на этом сером песке, в месте, о котором никто никогда не узнает.

— Возможно, — согласился Гелиос, и плечи его вдруг расправились, а глаза блеснули холодно и ясно. — Но я умру единственным настоящим паладином в этой проклятой империи.

Константин замолчал. Светлые глаза его сузились, и руны на правой руке полыхнули так ярко, что я на секунду ослеп. Когда зрение вернулось, Великий Магистр уже поднял меч и направил остриё на Гелиоса.

— Я сам его прикончу, — бросил Константин через плечо паладинам, почтительно державшимся на шаг позади. — Не вмешивайтесь. Это дело между мной и моим учеником.

Воины Ордена замерли. Двадцать с лишним бойцов в белых плащах стояли полукругом и смотрели, как их предводитель шагнул навстречу человеку, которого когда-то спас от неминуемой смерти и назвал сыном.

Гелиос выставил меч перед собой. Клинок мерцал — тускло, но непокорно — потому что паладин был измотан, изранен и держался на ногах на чистой силе воли, увы, не имевшей отношения к физической выносливости. При ходьбе он до сих пор заметно хромал, и то и дело накрывал ладонью едва подживший раненый бок. Но перед боем заметить это не смог бы даже самый намётанный глаз.

А против него стоял человек, который полвека оттачивал искусство боя. Который знал каждый приём, каждый блок, каждую привычку Гелиоса, потому что сам их объяснял и заставлял оттачивать до автоматизма. Учитель против ученика, создатель против своего творения. Отец против сына.

В прошлой жизни я однажды видел, как тренер по боксу вышел на ринг в спарринг со своим бывшим учеником — на благотворительном матче. Тренеру было пятьдесят два, ученику двадцать восемь, и зал ставил на молодого. Тренер нокаутировал ученика в третьем раунде, потому что знал каждый его удар ещё до того, как тот замахивался. Здесь ситуация была аналогичной, с той поправкой, что вместо бокса был бой на мечах, а вместо нокаута грозила смерть.

«Белые начинают и выигрывают» — Константин атаковал первым. Может быть хотел навязать свои условия поединка, а может, ему просто не терпелось покончить с этой головной болью. Вычеркнуть из жизни, из летописей — и забыть, как будто и не было никогда строптивого подростка, ставшего потом лучшим и самым преданным учеником…

Несмотря на годы, великий Магистр двигался так, что воздух не успевал расступаться. Один шаг — и он оказался в зоне поражения. Меч с чёрным камнем в навершии описал дугу, широкую и стремительную, нацеленную в шею Гелиоса. Удар, который должен был закончить бой за секунду.

Гелиос парировал. Клинки столкнулись, мелодичный звон прокатился по равнине ясно и гулко, как одинокий удар колокола в рассветной тишине. Искры полетели во все стороны, падая в песок и посылая вокруг тревожные тени.

Константин не дал паладину опомниться. Второй удар, снизу, в раненый бок. Гелиос ушёл в сторону, но раненая нога подогнулась, и он потерял равновесие — всего на долю секунды. Лезвие магистра прошло в сантиметре от рёбер, распоров повязку, и четыре борозды от когтей Ракшаса открылись заново; с таким трудом наложенные швы разошлись, где-то проступила кровь.