Она замолчала, глядя на меня тем особым взглядом, который означал «а теперь поговорим о деньгах».

— Сколько? — спросил я, хотя прекрасно знал, что ответ мне не понравится.

— Две тысячи золотых, — ответила она без тени колебания. — За полный курс лечения. Тысяча авансом, тысяча — после выздоровления.

Две тысячи золотых. В переводе на мою прошлую экономическую реальность это было что-то среднее между стоимостью подержанного автомобиля и первоначальным взносом по ипотеке. У нас не было и медной монеты лишней, не говоря уже о золоте.

— Послушай, — начал я, стараясь говорить максимально убедительно, благо навыки переговорщика, вбитые годами корпоративных баталий, включились автоматически, — я понимаю, что твоё время и мастерство стоят денег. Поверь, я последний человек, который будет обесценивать чужой труд. Но сейчас у нас нет золота. Совсем нет. Однако я клянусь, что мы найдём деньги и расплатимся. Считай это кредитом. Рассрочкой. Отложенным платежом, если угодно.

Девушка слушала меня с вежливым, внимательным и абсолютно непреклонным видом, как налоговый инспектор — должника, просрочившего платёж. Впрочем оставалась надежда, что в этом жестоком мире девушка, посвятившая себя такой благородной профессии может смягчиться…

— Нет, — ответила она коротко. — Только золото. Только вперёд. Никаких рассрочек, никаких обещаний, никаких «потом». Я наслушалась таких сказок достаточно, чтобы написать книгу и даже продать пару сотен экземпляров.

Я оглянулся на своих спутников в поисках идей. Кашкай развёл руками с выражением «духи сочувствуют, но денег не дают». Гелиос по-прежнему стоял у окна и, казалось, вообще не слушал разговор.

И тут мой взгляд упал на меч паладина, который висел на его боку — длинный, с серебряной гардой и лезвием, отполированным до зеркального блеска, украшенным тонкой гравировкой с символами Ордена Рассветного Клинка. Даже я, человек далёкий от оценки холодного оружия, понимал, что эта штука стоит целое состояние.

— Подожди, — сказал я лекарке и повернулся к Гелиосу. — Гелиос, твой меч. Он наверняка стоит куда больше двух тысяч золотых. Если мы предложим его как залог…

Реакция паладина была мгновенной. Впервые за несколько часов молчания его лицо ожило, и выражение, которое появилось на нём, нельзя было назвать иначе как яростью. Чистой, незамутнённой, праведной яростью человека, которому только что предложили отдать часть души.

— Нет! — голос Гелиоса прозвучал как удар грома в замкнутом пространстве, и все в комнате непроизвольно дёрнулись, включая лекарку, которая даже подалась назад. — Даже не думай! Этот меч благословлён Верховным Паладином лично! Он передаётся от наставника к ученику в день принятия клятвы! Он часть ордена! Часть моей присяги!

Гелиос шагнул вперёд, положив руку на рукоять, и глаза его горели тем старым, привычным огнём, который я уже начал забывать за стеной его апатичного молчания.

— Пусть пират лучше сдохнет, чем я отдам свой меч! — прорычал он, и в этих словах была не жестокость, а отчаяние человека, который за последние дни потерял всё: веру, убеждения, картину мира, а меч остался единственным, за что он ещё мог держаться, единственным якорем, связывающим его с тем, кем он был до того, как небо над Воронежем раскололось белым огнём.

— Успокойся, — сказал я, поднимая руки раскрытыми ладонями вперёд. — Ладно. Меч не отдаём.

Повернулся обратно к лекарке. Та наблюдала за нашей перепалкой, скрестив руки на груди и с некоторым усилием, но всё же удерживая на лице выражение профессионального равнодушия.

— Ну хорошо, — попробовал я зайти с другой стороны. — Есть ведь какие-то варианты? Бартер? Услуга за услугу? Может, нам нужно что-то сделать для тебя — и мы будем в расчёте?

Девушка покачала головой.

— Золото, — повторила она, и это слово прозвучало так чётко, будто было выбито в камне. — Я исцеляю только за золото. Ничего личного, просто жизненный принцип, который меня ещё ни разу не подводил.

— Принцип⁈ — Гелиос вдруг уставился прямо на лекарку и даже шагнул с ней, не обнажая, впрочем клинка. Однако в его голосе зазвенело неподдельное возмущение, совершенно неожиданное после многих часов отрешенной тишины. — Ты лекарь! Ты давала клятву исцелять страждущих! Орден Лекарей оказывает помощь всем и каждому безвозмездно, невзирая на происхождение, статус и состояние кошелька! Это основополагающий принцип медицинской практики в империи! А ты… ты просто меркантильная…

Он запнулся, подбирая слово, и наконец выплюнул:

— … сука!

В комнате повисла тишина, в которой было слышно только хриплое дыхание Рагнара и стук дождя по ставням. Якуб крякнул и отвернулся; было очевидно, что переговоры с лекаркой явно зашли в тупик. Кашкай смотрел с прищуром, как заинтересованный зритель популярного спектакля в первом ряду.

Девушка не вздрогнула, даже в лице не изменилась; не побледнела и не покраснела. Она посмотрела на Гелиоса с тем снисходительным выражением, с каким взрослые смотрят на ребёнка, топающего ножками и уверяющего, что Дед Мороз бывает на самом деле. А потом она медленно улыбнулась; улыбка вышла холодной, острой и совершенно лишённой веселья.

— Ну так идите в Орден Лекарей, — посоветовала она с издевательской учтивостью. — Уверена, орденский целитель с радостью исцелит вашего друга. Совершенно бесплатно. Из чистого человеколюбия и верности клятве. А потом, разумеется, из того же самого человеколюбия и особо острого чувства справедливости сообщит куда надо, что капитан Рагнар Железная Рука, приговорённый к казни за пиратство и государственную измену, каким-то чудом выжил и в данный момент находится в Липецке. Вот увидишь, не пройдёт и получаса, как здесь будет имперский отряд, а вашего друга снова потащат на виселицу, только на этот раз уже без пышных церемоний, без шумной толпы… и без шанса на спасение.

Она выдержала паузу, давая словам повиснуть в воздухе, и добавила:

— А может, ради надёжности, просто сотрут с лица земли ещё один город. Они же это умеют, правда? Я слышала, что случилось с Воронежем. Новости, знаешь ли, разносятся быстро.

Гелиос побледнел. Челюсти его сжались так, что на скулах вздулись желваки, но он не нашёлся что ответить, потому что ответить было нечего. Девушка была права, и все в комнате это понимали.

Лекарка подождала ещё несколько секунд, убедилась, что дискуссия окончена, и повернулась ко мне.

— Мой диагноз, — произнесла она деловым тоном. — Внутренние органы вашего друга пострадали серьёзнее, чем кажется на первый взгляд. Кровотечение в области печени медленное, но стабильное. Правая почка работает на четверть мощности. Если не начать лечение в ближайшее время, он проживёт от силы до конца недели. Трое суток, может, четверо, если повезёт. После чего повреждённые органы откажут, и он умрёт. Медленно и болезненно, кстати.

Трое суток. Я посмотрел на Рагнара, который лежал на кровати, бледный и неподвижный, с закрытыми глазами; его грудная клетка поднималась и опускалась с неровными хрипами — пока он ещё дышал.

Человек, который подобрал меня месяц назад, когда я был никем — голодным, растерянным, ничего не понимающим чужаком в чужом мире. Человек, который учил меня выживать в пустыне, различать следы тварей, ориентироваться по тайным приметам. Человек, который не задавал лишних вопросов и не требовал объяснений. Который называл меня «сынок» и хлопал по плечу здоровой рукой.

Трое суток. Семьдесят два часа. Четыре тысячи триста двадцать минут. Достаточно, чтобы найти деньги? Должно быть достаточно. Обязано должно, потому что альтернатива неприемлема.

— Мы найдём деньги, — сказал я лекарке, и мой голос звучал куда увереннее, чем я себя чувствовал. — Две тысячи золотых за три дня.

Девушка посмотрела на меня, и впервые в её карих глазах мелькнуло что-то, отдалённо похожее на уважение… или на любопытство. Или на жалость, что было бы обиднее всего.

— Три дня, — повторила она. — Если принесёшь деньги, я исцелю его. Полностью. Даю слово. А пока дам обезболивающее, чтобы он не мучился. Бесплатно. Считай это профессиональной скидкой для особо тяжелых случаев.