Мы обогнули город по широкой дуге, стараясь держаться за холмами и не попадаться на глаза ни караульным на стене, ни случайным путникам на дороге. Дождь помогал, завеса из водяных капель скрывала нас не хуже дымовой шашки.

Правда, идти по раскисшему песку, который превратился в вязкую жижу, было крайне неудобно, ноги на каждом шагу проваливались по щиколотку, а носилки с Рагнаром то и дело заставляли нас с Кашкаем спотыкаться и тонуть чуть ли не по колено. Приходилось вырываться из топкой грязи с такими усилиями, что к концу пути у меня все мышцы горели огнём.

Гелиос молча шагал позади. Он вообще молчал с тех пор, как мы покинули Воронеж, вернее, то место, где раньше был Воронеж. Не произнёс ни слова за всё время поездки в брюхе акулы, не откликнулся на попытки Кашкая пошутить, не отреагировал даже когда я случайно наступил ему на ногу, вылезая из акульей пасти. Просто шёл, смотрел перед собой пустым взглядом и молчал.

В корпоративном мире я бы сказал, что у сотрудника тяжёлый эмоциональный кризис, и ему нужен отпуск, консультация хорошего психолога и пара недель на пляже с коктейлем в руке. Здесь ни пляжей, ни коктейлей, ни психологов не было, а потому приходилось надеяться, что Гелиос справится сам, потому что времени на терапию у нас не было от слова совсем.

Овраг нашёлся именно там, где говорил Рагнар. Глубокий, заросший какими-то колючими кустами; на дне его журчал ручей мутной дождевой воды. Стена в этом месте и правда была ниже, метра два с половиной, не больше, а камни кладки расшатались настолько, что некоторые вообще торчали наружу, образуя импровизированную лестницу, настолько удобную, что ей наверняка пользовались все контрабандисты в радиусе ста километров.

— Я пойду первым, — сказал я, передав свою сторону носилок Гелиосу, который молча перехватил палки и даже не кивнул в знак согласия — просто взял и держал. — Проверю обстановку наверху. Если всё чисто, перетащим Рагнара.

И я полез вверх по мокрым камням, цепляясь за расшатанные выступы и стараясь не поскользнуться на мокром мхе, который покрывал стену с этой стороны толстым зелёным ковром. В прошлой жизни максимум, на что я забирался, это стремянка при мелком ремонте квартиры, и то чувствовал я себя на ней весьма неуютно.

Впрочем, с тех пор мне довелось уже побегать по карабельным снастям и вдоволь посидеть на мачтах. Так что теперь несмотря на то, что стремянки не было, а мокрые камни норовили выскользнуть из-под носков ботинок с настырностью живых существ, я благополучно добрался до верха, осторожно высунул голову из-за гребня стены и осмотрелся.

По правую руку, метрах тридцати, виднелась сторожевая башенка. Через узкое окошко пробивался тусклый свет, и я услышал приглушённые голоса и дробный стук чего-то деревянного, то есть духи не соврали, стража и правда резалась в кости. По левую руку стена уходила в туман, пустая и безлюдная.

По другую сторону стены раскинулись задворки Липецка, узкие переулки между каменными домами, заваленные мусором и провонявшие помоями, которые жители выплёскивали из окон прямо в проходы. Средневековая санитария во всей красе — чего ещё можно было ожидать?

Я перемахнул через стену и спрыгнул на ту сторону, приземлившись в лужу, которая оказалась глубже, чем выглядела, и залив ботинки по самые щиколотки. Ругнулся вполголоса, огляделся, убедившись, что улица пуста, и тихо свистнул, подавая сигнал остальным.

Перетаскивание Рагнара через стену было, пожалуй, самым сложным логистическим мероприятием в моей жизни, включая тот случай, когда мы перевозили серверную стойку весом в триста килограммов из одного офиса в другой через узкий коридор с поворотом на девяносто градусов.

Кашкай подталкивал носилки снизу, Гелиос страховал сбоку, а я тянул сверху, стараясь не уронить старика и одновременно не свалиться. Рагнар молчал, только стискивал зубы и время от времени тихо стонал, когда носилки особенно сильно раскачивались.

В итоге мы справились, хотя весь процесс занял минут двадцать и стоил мне пары ссадин на руках, одного ушибленного колена и словарного запаса ругательств, который значительно расширился за счёт местных выражений, услышанных от Кашкая.

Наконец оказавшись по ту сторону стены, мы двинулись вглубь города, стараясь держаться переулков и улочек поуже. Рагнар, который то приходил в сознание, то снова проваливался в полузабытьё, время от времени открывал глаза и хрипло командовал: «Налево… Теперь прямо… Через арку…» Он ориентировался в городе так уверенно, будто жил здесь всю жизнь, хотя, насколько я знал, бывал в Липецке только эпизодически, набегами, как и подобает пирату.

Город отличался от Воронежа, и отличался разительно. Здесь не было того хаотичного муравейника из палаток и шатров, налепленных друг на друга как грибы после дождя. Чем ближе к центру, тем аккуратнее казался Липецк.

Рядами стояли невысокие каменные здания, стали попадаться мощёные, пусть и часто усыпанные выбоинами улицы, кое-где даже водосточные канавы по обеим сторонам исправно отводили дождевую воду, что говорило о наличии некого подобия городского планирования.

Немногочисленные из-за неутихающего дождя вечерние прохожие были одеты побогаче, чем в Воронеже, и хотя основная масса по-прежнему носила песочные тона, тут и там мелькали более яркие пятна — зелёные накидки торговцев, синие плащи мореходов, серые мундиры городской стражи.

Стражи, к слову, было не так уж много. Патрули встречались, но реже, и вели себя расслабленнее, прохаживаясь по улицам с видом людей, которым платят за присутствие, а не за бдительность. Видимо, Липецк считался тихим городом, далёким от имперских интриг и пиратских налётов.

Мы продвигались медленно, петляя по переулкам и замирая каждый раз, когда впереди кто-то появлялся. Четверо мужчин, один из которых лежит на носилках в полубессознательном состоянии, это зрелище, мягко говоря, привлекающее внимание. К счастью, дождь делал своё дело, большинство горожан сидели по домам, и улицы были полупусты.

Через полчаса блужданий Рагнар открыл глаза и прохрипел:

— Здесь. Пришли.

Я поднял голову и увидел перед собой двухэтажное каменное здание, втиснутое между двумя более высокими домами, как коротышка, затесавшийся в строй великанов. Фасад был обшарпанный, штукатурка осыпалась, обнажая серый камень, а над входной дверью висела деревянная вывеска, раскачивающаяся на ветру и поскрипывающая ржавыми петлями.

На вывеске была изображена одноногая чайка с кружкой пива в клюве, а под ней выведено кривыми буквами: «Хромая Чайка. Таверна для порядочных людей и не только». Ниже, мелким шрифтом, кто-то приписал углём: «Стража обслуживается в последнюю очередь».

Несмотря на накопившуюся усталось, я криво усмехнулся, окинув вход в заведение взглядом профессионального шпиона-соглядатая. Название было подозрительно тематическое, даже сама вывеска намекала на пиратскую аудиторию.

Приписка и вовсе неполиткорректная, хотя тут, конечно, всегда можно списать её появление на происки злоумышленников, завистников, или просто местной малолетней шпаны. Располагалось всё это на самых задворках, максимально далеко от центра. Так что по всем приметам это было именно то место, которое нам нужно.

Я толкнул тяжёлую дубовую дверь, и мы внесли носилки внутрь. В нос тут же ударил густой ядрёный запах дешёвого табака, прокисшего пива, жареного мяса и немытых мужских тел, замешанный в такой плотный коктейль, что его можно было резать ножом и подавать ломтями.

В прошлой жизни подобная атмосфера мне не встречалась. Разве что однажды, в привокзальной забегаловке, куда я зашёл исключительно от безнадёжности, когда поезд задерживался часа на три, и выбор встал между вариантами «пивнушка с тараканами» и «сидеть на лавке в зале ожидания по соседству со скандальными старухами».

Однако в этом мире вечер и разгулявший дождь способствовали тому, что таверна набилась народом под завязку. Человек тридцать, может, сорок, сидели за длинными деревянными столами, пили, ели, играли в карты и в те самые кости, которые здесь, судя по всему, были национальным видом спорта.