— Защитник слабых, говоришь? — Рагнар чуть повернул голову, глядя на Гелиоса снизу вверх. — Да, он их защищает, святоша. Защищает их от жизни. Избавляет от тяжкого бремени существования, так сказать, одним ударом. Очень милосердно, надо признать, ведь мёртвые не страдают.
— Это ложь! — Гелиос ткнул пальцем в сторону дымящегося котлована. — Это не мог сделать император! Это… должно быть, соседнее государство напало! Или террористы! Культисты! Кто угодно, но не империя!
Рагнар снова засмеялся, и на этот раз в его смехе не было ни капли веселья, только усталость и та особая форма сочувствия, которую испытываешь к человеку, отказывающемуся видеть очевидное, потому что правда убьёт его вернее любого меча.
— Террористы, значит, — хрипло повторил Рагнар, сплёвывая кровавую слюну на песок. — Я тебе расскажу про террористов, мальчик, раз уж ты сам не способен думать. Тринадцать лет назад я своими глазами видел, как точно такой же луч ударил по Самаре. Целый портовый город — двадцать тысяч душ; торговый узел, куда стекались караваны со всей северной Пустоши. Знаешь, почему его стёрли с лица земли? Потому что местный губернатор отказался отдать своих магов Воды в имперскую свиту, только и всего. Просто сказал «нет» императорскому указу. А через неделю от Самары осталась точно такая же стеклянная дыра в песке, и ни одного свидетеля, который мог бы рассказать, что тогда произошло. Кроме тех, кто, как мы сейчас, оказался достаточно далеко, чтобы выжить.
Гелиос открыл рот, чтобы возразить, но Рагнар, с усилием переведя дух, всё же не дал ему себя перебить.
— А девять лет назад, — продолжил старый пират, и в голосе его неожиданно прорезалась тень былой силы, будто в каждом слове эхом отдавался удар далёкого молота по наковальне, — была Казань. Город-крепость, двойные стены, гарнизон в пять тысяч бойцов. Местный комендант посмел доложить в столицу, что имперские чиновники воруют казённое зерно и продают его на чёрном рынке, пока крестьяне умирают с голоду. Доклад перехватили; коменданта объявили изменником. А через три дня луч ударил прямо по центру города, в полдень, когда рынок был полон народу. Я стоял на палубе «Безжалостного» в десяти километрах оттуда. Сначала увидел, как вспыхнуло небо и услышал, как земля загудела. А потом заметил крейсеры, которые появились над руинами и начали методично расстреливать тех, кто чудом сумел уцелеть по краям.
Рагнар тяжело закашлялся, сплюнул вязкий сгусток крови, но вновь продолжил, глядя Гелиосу прямо в глаза.
— Пять лет назад они стёрли с лица земли Оренбург; три года назад — Пензу. В прошлом году — какой-то маленький городок на юге, название которого я даже не запомнил, потому что там жили всего пара сотен человек. Но и их император посчитал достаточно неугодными, чтобы обратить в пепел. Так что не рассказывай мне про террористов, святоша. Я видел эти «теракты» столько раз, что могу распознать почерк императорского оружия с закрытыми глазами. Хоть по цвету луча, хоть по форме воронки, хоть по тому, как и откуда потом появляются корабли зачистки. Это не какой-то там удар неизвестных врагов извне. Это имперская карательная операция, такая же обыденная для них, как утренняя чистка зубов.
Гелиос стоял, совершенно опешив, и я видел, как его руки дрожат. Не от озноба, ведь после полудня на пустыню опускается душный зной, и не от пережитого путешествия внутри песчаной акулы. Его буквально колотило чего-то другого, от внутреннего землетрясения, которое происходило где-то в глубине его души, где фундамент веры прямо сейчас трескался и расходился по швам.
— Нет, — прошептал Гелиос дрогнувшим голосом. Будто ребёнок, который впервые узнал, что Деда Мороза не существует. — Не может быть. Император… Орден Рассветного Клинка… Мы даём клятву защищать невинных… Император даёт клятву защищать народ…
— Духи говорят, — тихо произнёс Кашкай, и голос его был необычно мягким, без привычного шутовства, — что это была попытка убить Александра. Император знал, что носитель Печати Девяти находится в Воронеже, и решил, что проще уничтожить весь город, чем рисковать, преследуя одного человека.
— Десятки тысяч людей, — Гелиос повернулся к Кашкаю. В глазах паладина стояли слёзы, которые он изо всех сил пытался сдержать. — Десятки тысяч человек — ради одного?
— Для императора люди это ресурс, святоша, — Рагнар говорил ровно и устало, как человек, объясняющий простую арифметику неумеющему считать. — Расходный материал. Износился — выбросил, взял новый, и не о чем сожалеть. Город сожгли? Ничего страшного. Лет через десять, а может, и раньше на этом месте построят новый, нагонят туда крестьян из провинций, и жизнь пойдёт своим чередом. А в официальных хрониках напишут, что Воронеж был уничтожен песчаной бурей невиданной силы. Или нападением демонов, или землетрясением. Империя, естественно, не признает, что сделала это сама. Никогда.
— Этого не может быть! — голос Гелиоса стал громче, истеричнее; в нём слышалась теперь не убеждённость, а отчаяние, последняя попытка удержать мир от распада, найти хоть какое-то объяснение, которое не разрушит всё, во что он верил с самого детства.
И тут Кашкай негромко произнёс:
— Посмотри на небо, паладин.
Гелиос поднял голову. Я тоже посмотрел вверх и увидел их. Два силуэта — массивных, угловатых, зависших в воздухе над тем местом, где всего несколько минут назад был город. В вышине грозно парили, постепенно снижаясь, имперские крейсеры. Те самые летающие громадины размером с авианосец, которые держались в воздухе на кристаллах Ветра. Их корпусы тускло поблёскивали в лунном свете, а на бортах я разглядел знакомый символ: золотой феникс на пурпурном фоне. Эти махины принялись медленно кружить над стеклянной воронкой, словно стервятники над падалью, опускаясь всё ниже и ниже.
— Что они… — начал Гелиос, но голос его надломился.
— Ищут выживших, — ответил Рагнар, вновь обессиленно утыкаясь лбом в песок. — Стандартная процедура зачистки. Сейчас увидишь вторую фазу.
— Это совпадение, — прошептал Гелиос, едва шевельнув губами, так тихо, что я едва расслышал. — Они просто… патрулировали неподалёку — и прилетели на взрыв, чтобы помочь…
Рагнар не стал отвечать. Он просто лежал и ждал, потому что знал, что будет дальше, и ему не нужно было доказывать свою правоту словами, реальность и без того собиралась сделать это за него.
Крейсеры развернулись бортами к котловану. Я увидел, как из орудийных портов высунулись стволы, с каждого — не меньше десятка, и услышал далёкий, еле различимый низкий гул, тот самый утробный вибрирующий звук, который предшествовал залпу. А потом крейсеры открыли огонь.
Из всех орудий одновременно.
Десятки огненных шаров, раскалённых снарядов и пульсирующих энергетических разрядов обрушились на края котлована, на ту узкую полосу земли, где теоретически могли уцелеть люди, которых ударная волна отбросила достаточно далеко от эпицентра. Взрывы вспахали песок фонтанами огня и камней. Земля задрожала снова, слабее, чем от луча, но ощутимо, и каждый удар оставлял после себя новую яму, новую воронку, новое доказательство того, что империя не оставляла свидетелей.
Шквал огня продолжался минуту, может, полторы. Крейсеры методично обрабатывали периметр, двигаясь по кругу и поливая смертоносными потоками каждый метр земли, на котором мог бы спрятаться выживший. Профессионально, системно, без суеты и без спешки. Так работает машина, которая делает это не в первый раз и точно знает, что ни один свидетель не должен уйти.
Когда канонада стихла, наступила тишина. Дым поднимался над котлованом сизыми столбами, и крейсеры зависли неподвижно, как два хищника, оценивающих результат охоты.
— Ну вот, — сипло прохрипел Рагнар в тишине. — Как обычно. Добивают выживших. Точно так же было и в Самаре, и в Казани… везде одинаково. Сперва луч, потом корабли зачистки — безотказный алгоритм. Надо отдать ему должное, наш император крайне последователен.
Гелиос не ответил.
Я посмотрел на него и увидел то, что в корпоративном мире называется «когнитивный диссонанс в терминальной стадии». Паладин стоял и смотрел на крейсеры, висящие над уничтоженным городом, и на лице его не было ни ярости, ни праведного гнева, ни даже отрицания. Там была пустота — особая, страшная пустота, одолевающая человека, у которого из-под ног выбили землю, а взамен не дали ничего, ни новой опоры, ни нового смысла, ни даже врага, на которого можно было бы направить злость.
