И двенадцать Старейшин начали хохотать. Сначала тихо, потом всё громче, всё безумнее; смех их эхом разносился в огромном зале, отражаясь от стен, от потолка, от пола, наполняя пространство звуками триумфа и безумия, смешанными в одну неистовую какофонию, которая заставила бы содрогнуться любого нормального человека.

Двенадцать старых людей стояли по контуру солнца, украшенного телами двенадцати молодых магов, которых они только что принесли в жертву, и хохотали, как будто только что услышали самую смешную шутку на свете.

Боль взорвалась в моей голове, острая и всепоглощающая, будто кто-то воткнул раскалённый гвоздь прямо в лоб. Я упал назад, но инстинктивно выставил руки, смягчая падение, и тут же перекатился в сторону, потому что в моей прошлой жизни тренер по борьбе вбил мне в голову одно простое правило: упал — сразу откатывайся, иначе противник добьёт тебя ногами.

Гопник рванул ко мне, замахиваясь ногой для удара, но я успел схватить его за щиколотку и дёрнул на себя изо всей силы. Парень потерял равновесие, рухнул на землю рядом, и мы оба оказались в зелёном тумане, который уже опускался в дорожную пыль, превращая площадь в ядовитое болото.

Я начал кашлять, глаза мгновенно залило слезами так, что я едва видел что-то дальше вытянутой руки, кожа на лице начала чесаться и гореть, будто меня облили кислотой, и каждый вдох приносил новую волну жжения в лёгких.

Противогаз… мой противогаз треснул от удара головой. Трещина пошла по стеклу, и едкий туман проникал внутрь, смешиваясь с воздухом, который я вдыхал.

Порывшись в памяти, я сообразил, что время до потепи сознания у меня осталось не больше двух минут. А значит, надо было закончить драку, и побыстрее.

Гопник тоже кашлял, тёр глаза кулаками, лицо его покрылось багровыми пятнами от химического ожога. Но злость в его взгляде никуда не делась, и он снова полез на меня, размахивая кулаками вслепую.

Я ударил его в повреждённую челюсть, прямо сквозь заскорузлую повязку. Раз, второй, третий. Ссадил кулак об его скулу, костяшки пальцев взорвались болью, но гопник наконец-то обмяк и рухнул на землю, отключившись.

А вокруг начался настоящий ад.

Гелиос, уже надевший противогаз, который делал его похожим на гигантское насекомое с огромными круглыми глазами, носился по площади и вырубал всех подряд. Его световой меч — я впервые увидел, как паладин использует своё оружие в полную силу — светился ослепительным белым светом, и каждый раз, когда он наносил удар, намеренно разворачивая лезвие плашмя, человек падал как подкошенный.

Человек двадцать гопников, те самые фанаты «Факела», которые вчера сидели у памятника вождю, ввязались в драку, не понимая, что происходит, просто действуя на инстинктах уличных бойцов, которые научили их бить первыми, а разбираться потом.

Но Гелиос был не уличным драчуном. Он был паладином Ордена Рассветного Клинка, обученным профессиональным воином, который тренировался с детства, и сейчас он демонстрировал весь свой арсенал: удары, блоки, уклоны — всё слилось в один непрерывный танец, красивый и смертоносный одновременно.

Кашкай же в это время, напялив противогаз и схватив откуда-то кастрюлю — где он вообще её нашёл⁈ — носился между людьми и лупил всех подряд. Металл звенел, когда кастрюля врезалась в головы, плечи, спины. Шаман не разбирал, кто в драке участвует, а кто — просто случайный зевака, пытающийся сбежать с площади.

Бах! — по голове какому-то старику — тот упал, хватаясь за макушку.

Бах! — по спине женщине, которая и без того визжала, пытаясь высвободить подол одеяния, на который кто-то тяжёлый наступил.

Бах! — по лицу парню, не успевшего даже понять, что произошло, просто рухнувшего замертво.

Что ж, друзьям нельзя было отказать в мастерстве. Гелиос сражался эффективно и по возможности экономя силы — настоящий профессионал. Кашкай беспорядочно метался, как застигнутый за воровством сметаны дворовый кот, впрочем, устраивая вокруг себя полнейший хаос, что сейчас было только на руку. Я же… валялся на земле и прикидывал шансы, как выжить в сложившейся ситуации.

Я попытался было подняться на ноги, но в этот момент мир вспыхнул белым светом, таким ярким, что даже сквозь слёзы и туман я увидел, как небо над площадью разверзлось, и оттуда хлынул столб света, ослепительного, чистого, святого света, который падал вниз, прямо на площадь, прямо на нас.

Гелиос заорал, и голос его прозвучал искажённо сквозь противогаз, но слова были понятны:

— Твою мать! Это Святое Пламя! Какого чёрта⁈ Ритуал Двенадцати! Они применили ритуал!

Я нпоправил треснувший противогаз, стараясь хоть как-то герметизировать его, и закричал в ответ, задыхаясь:

— Что⁈ Какое ещё пламя⁈ О чём ты⁈

Гелиос рванул ко мне, схватил за руку железной хваткой и потащил прочь от центра площади, туда, где толпа уже начала разбегаться по лестницам, безжалостно топча упавших, выбираясь из котлована.

Паника началась мгновенно. Люди не просто побежали — ринулись, как обезумевшее стадо, давя друг друга, сбивая с ног, топча упавших. Кто-то кричал: «Бегите! Святое Пламя! Мы все сгорим!». Кто-то молился, зажимая амулеты в руках. Кто-то просто рыдал, понимая, что не успеет выбраться.

Зеваки, которые ещё минуту назад жаждали крови, теперь корчились в муках от химического тумана, кашляли, чесались, тёрли слезящиеся глаза и пытались вырваться с площади любой ценой, не замечая, что творится над их головами, не видя столб света, который становился всё ярче, всё ближе, опускаясь медленно, но неумолимо.

— Нам нужно немедленно сваливать! — заорал Гелиос, не оборачиваясь. — Святое Пламя сожжёт всё живое в радиусе километра! Это оружие Совета Двенадцати! Они используют его для уничтожения еретиков и демонологов!

В помутневшем от едкой отравы и полученного удара голове мельком пронеслось:

Угроза: Святое Пламя = массовое поражающее оружие.

Время до поражения: Неизвестно, но мало.

Действие Гелиоса: Эвакуация.

Моя цель: Спасти Рагнара.

Конфликт: Критический.

Я коротким рывком выдернул руку из хватки паладина и закричал, останавливаясь:

— Я не уйду отсюда без Рагнара! Слышишь⁈ Не уйду!

И побежал обратно, к памятнику, туда, где на постаменте стоял капитан с петлёй на шее, и именно в эту секунду, когда я бежал, один из пятерых палачей дёрнул за рычаг — люк под ногами Рагнара открылся, и капитан упал вниз, а верёвка натянулась, и я услышал страшный хрип, вырывающийся из горла человека, которого душат, и увидел, как тело Рагнара конвульсивно дёрнулось, повиснув на верёвке.

Палачи, те пятеро в серых балахонах, что стояли у помоста, тоже начали кашлять, тереть глаза. Потом догадались поднять головы вверх, посмотрели на столб света, который падал с неба, и на лицах их появился неподдельный ужас, потому что они поняли, что это такое, поняли, что Совет Двенадцати решил уничтожить не только цель, но и всех свидетелей, всех, кто был на этой площади.

Что было дальше, я не видел; кажется, кто-то из палачей попытался прорваться к зданию администрации, кто-то упал в попытке забиться под трибуну…

Я пробивался через прущую навстречу толпу, расталкивая людей локтями, плечами, кулаками, перепрыгивая через упавших, и наконец добрался до постамента, где висел Рагнар, дёргающийся в последних судорогах; лицо его посинело, глаза закатились, руки бессильно болтались вдоль тела.

Человеческое тело цепляется за жизнь из последних сил, но — вот досада — сил этих обычно хватает ненадолго. В данном случае оставалось ещё секунд тридцать. Единственным выходом оставалось как-то перерезать верёвку.

Я запрыгнул на постамент, одной рукой обхватил болтавшегося Рагнара поперёк груди и приподнял, насколько хватило сил, а другой тут же выхватил кинжал и начал резать верёвку. Плетёная пенька была толстой, сантиметра три в диаметре, и кинжал пилил её медленно, волокно за волокном — я чувствовал, как каждая секунда растягивается в вечность, как мышцы руки горят от напряжения, как лёгкие отказываются работать из-за химического тумана, проникающего сквозь трещину в противогазе.