Четвёртый попытался обхватить Гелиоса корнями-щупальцами, но паладин перепрыгнул через них, развернулся в воздухе и на обратном движении отсёк все корни одним широким взмахом. Кактус рухнул, истекая зелёной жижей, которая заменяла ему кровь.

Пятый и шестой атаковали с двух сторон одновременно, но Гелиос сместился с линии атаки позволив тварям врезаться друг в друга. Следом он нанёс один вертикальный удар, разрубая обоих сразу.

Последний оказался умнее остальных или просто более осторожным. Он не ринулся в атаку, а попытался зайти со спины, пока Гелиос был занят другими. Паладин заметил движение краем глаза, развернулся, но кактус успел выстрелить иглой. Острый длинный отросток пролетел по воздуху со свистом и воткнулась в плечо Гелиоса, пробив лёгкую кольчугу и впившись в плоть. Рыча от боли, Гелиос вырвал иглу из плеча и отшвырнул в сторону.

— За императора! — заголосил Гелиос, взмахивая клинком.

С лезвия меча сорвалась волна света, которая за мгновение обратила кактус в горстку пыли. Тишина вернулась в пустыню, нарушаемая только тяжёлым дыханием паладина и потрескиванием горящих останков кактусов.

Гелиос вытер клинок о край своего балахона, осматривая поле боя, и пошатнулся. Иглы чёртовых кактусов были ядовиты. Нет, они не могли убить, просто парализовали на пару часов.

— Проклятье, — выдохнул Гелиос, потянувшись к поясной сумке за антидотом, но дотянуться до неё так и не смог.

Последнее, что он успел подумать перед тем, как упасть лицом в песок и провалиться в темноту: «Ненавижу кактусы».

Гелиос не знал, сколько прошло времени. Может, час, может, два. Когда сознание начало возвращаться, первое, что он почувствовал — это боль. Голова раскалывалась так, будто кто-то бил по черепу молотком изнутри. Во рту было сухо, язык прилип к нёбу. Тело ломило, каждая мышца ныла.

Он попытался пошевелиться и понял, что руки связаны за спиной верёвкой, которая впивалась в запястья. Ноги тоже связаны. Он лежал на боку на чём-то твёрдом и неудобном. Осмотревшись, он понял, что лежит на дне повозки, скрипящей и покачивающейся на ухабах.

Гелиос с силой зажмурил и снова открыл глаза, щурясь от яркого света трёх лун, которые висели над горизонтом. Наступила ночь. Повернув голову, он увидел смуглые лица кочевников. Четверо мужчин в грязных балахонах сидели рядом с ним в повозке и переговаривались между собой на пустынном наречии.

— Смотрите, очнулся, — заметил один из них, здоровенный детина с бородой. — Живучий.

Второй, помоложе, ударил Гелиоса ногой в рёбра, не слишком сильно, скорее, проверяя реакцию.

— Паладин, судя по символу на доспехе, — сказал он, разглядывая броню Гелиоса. — За таких химерологи хорошо платят.

Гелиос попытался что-то сказать, но изо рта вырвался только хрип. Горло пересохло настолько, что говорить было больно. Один из кочевников заметил это и расхохотался.

— Хочешь пить, паладин? — спросил он, доставая флягу. — Вот, держи.

Он плеснул водой Гелиосу в лицо, и остальные засмеялись. Вода была тёплой, затхлой, но Гелиос облизал губы, ловя каждую каплю. Кочевники продолжали смеяться, обсуждая, сколько они получат за него на невольничьем рынке.

Повозка катилась по пустыне, а Гелиос лежал, глядя в звёздное небо, и думал о том, что Орден будет искать его. Обязательно будет. Паладины не бросают своих. Но найдут ли они его вовремя? До того, как его продадут химерологам?

— Развяжите меня, шакальи сыны, и тогда мои братья… — начал было Гелиос, но договорить не смог.

На этот раз его пнули пяткой в висок.

— Береги силы, паладин. Ослабших рабов дорого не продашь, — сказал кочевник и четвёрка вновь дружно захохотала.

Повозка неторопливо въехала в лагерь кочевников, и паладин Гелиос Осквернённый, был брошен в клетку, как обычный раб. Лишённый оружия, сил и надежды на спасение. Но судьба — весьма ироничная штука. Она уготовила ему встречу с тем самым демонологом, которого он искал.

Паладин смотрел на меня с таким презрением, что я физически ощутил этот взгляд. Холодный и тяжёлый, как будто он пытался испепелить меня одной только силой своей ненависти. Янтарные глаза его светились в полумраке шатра, и в этом свечении читалось столько отвращения, что я невольно вспомнил, как мой бывший начальник Вася смотрел на подчинённых, которые не выполнили квартальный план. Только у Васи в глазах было разочарование, а здесь была чистая, незамутнённая жажда истребления.

— А вот и ты, — произнёс паладин голосом, в котором каждое слово было пропитано ядом, — жалкое порождение проклятых богов.

Я не смог сдержать улыбки, хотя всё тело ныло от усталости, а голова раскалывалась после использования магии и призыва Шуссувы. Шу сидел рядом и поглядывая на паладина жёлтыми глазами, в которых читался вопрос: «Можно я его сожру? Ну пожалуйста, можно?»

— Это весьма странный способ отблагодарить своего спасителя, — заметил я, и в голосе моём прозвучали нотки искреннего недоумения. — Обычно люди говорят «спасибо» или хотя бы кивают головой. Но ты предпочитаешь оскорбления. Интересный выбор.

Инквизитор сжал кулаки так сильно, что я услышал хруст костяшек. Жилы на его шее вздулись, словно он прикладывал нечеловеческие усилия, чтобы сдержаться и не наброситься на меня прямо сейчас, невзирая на отсутствие оружия и на присутствие демонического волка, который с радостью разорвал бы его на куски.

— Я Гелиос Осквернённый. Таких как ты… — процедил паладин сквозь стиснутые зубы, — я привык убивать вас на месте. Без разговоров. Без колебаний. Видишь демонолога? Уничтожаешь, не задумываясь и не сожалея. Это мой долг перед Светом. Это моё призвание. Это причина, по которой я ещё дышу. Но сейчас… — он осёкся, и я увидел, как на лице его отразилась внутренняя борьба, конфликт между желанием убить и чем-то другим, что держало его на месте, — сейчас я не могу этого сделать.

Профессиональное любопытство аналитика, которое не умерло даже после всего пережитого, мгновенно включилось на полную мощность, требуя узнать причину такого необычного поведения. Религиозный фанатик по всем законам жанра должен был бы уже задушить меня голыми руками, наплевав на последствия.

— И почему же? — спросил я, наклоняя голову набок и разглядывая паладина с нескрываемым интересом. — Боишься мою псинку?

Я похлопал Шу по голове, и демонический волк зарычал, не сводя взгляда с воина.

— Таких псин, — медленно произнёс пленник, смакуя каждое слово, — я разрывал голыми руками. Шуссува — низший демон. Тварь, которая опасна только для необученных крестьян и трусливых торговцев. Для паладина моего ранга эта мерзость не представляет угрозы. — Помедлив, он добавил. — Дело в другом.

Я приподнял бровь, ожидая продолжения, и почувствовал, как напряжение в шатре сгустилось настолько, что его можно было резать ножом и подавать на ужин в качестве основного блюда.

Кашкай, который до этого момента молча стоял в стороне, разглядывая награбленное, вдруг заговорил:

— Паладины вверяют свою жизнь Солнцеликому богу-Императору, посвящая себя служению Свету во всех его проявлениях. Они дают клятву уничтожать зло и защищать невинных, даже ценой собственной жизни, — начал лекцию Кашкай складывая мечи в одну сторону, а копья — в другую. — А если кто-то спасает жизнь паладина, то они верят, что это сам Солнцеликий протянул им руку помощи, послав к ним спасителя, — он посмотрел на меня с усмешкой. — Долг жизни превыше личных убеждений. Таков их кодекс.

Гелиос грозно зыркнул на шамана и кивнул, подтверждая его слова.

— Долг жизни священен, — процедил он сквозь зубы, и я услышал, как скрипят от напряжения его челюсти. — Ты спас меня, демонолог. Освободил из клети, когда мог просто бросить. Уничтожил работорговцев, которые собирались продать меня химерологам на органы или сжечь ради какой-то мифической древесины. Я обязан тебе жизнью, хочу я того или нет. И по законам ордена это означает, что я не могу поднять на тебя руку, пока долг не будет возвращён. Но…