Однако его сосед по комнате Василий Шишин, медленно шагая навстречу, не издал не единого звука в ответ. И это Ивана насторожило ещё больше, чем внезапно наступившая тишина.

— Шишин, с тобой всё в порядке? — пробурчал он и сделал два шага назад.

Но сосед всё так же молча наступал. А когда между сотрудниками 9-го управления, или проще говоря «девятки», осталось всего шесть метров, Шишин резко бросился в атаку. В луче фонаря сверкнул стальной нож. Однако Феофанов быстро принял боевую стойку и удар ножом, что снизу вверх устремился в его живот, уверенно отбил левой рукой. А затем своей рабоче-крестьянской правой провёл хлёсткий хук в челюсть. Зубы соседа громко клацнули, и мощное тело Шишина рухнуло в сугроб.

— Совсем рехнулся? — неожиданно простонал он, размазывая кровь из разбитой губы по лицу. — Всё, Феофанов, я долго терпел твои выходки. Завтра же напишу на тебя рапорт вышестоящему начальству. Ответишь за своё рукоприкладство.

— Что ты напишешь? — прорычал Иван. — Что ты несёшь? Или может я чего-то не знаю? Может я что-то пропустил на последней летучке? И сейчас по уставу полагается бросаться с ножом на своих сослуживцев?

— Каким ещё ножом? Больной что ли? — пролепетал Шишин и с огромным недоумением, разжав правый кулак, увидел мощный кухонный нож для разделки мяса. — Чертовщина какая-то. Ничего не понимаю. Это как я здесь оказался?

— Голову лечи, идиот! — рявкнул Иван Феофанов и, бросив соседа в сугробе, пошагал дальше по тропе.

«А вдруг и в самом деле чертовщина? — подумал он, когда злость немного улеглась. — Вроде бабушка рассказывала, что, когда проявляется нечистая сила звуки утихают. Может доложить об этом начальству? Не-не-не. Это очень плохая идея. Сразу турнут из органов, и прощай очередь на однокомнатную московскую квартиру. А вот с другими мужиками неплохо бы и пошептаться. Только аккуратно, без конкретных имён и фактов. Ну а с Шишиным теперь пусть командир разговаривает».

— Ну не могу я тебя отпустить посреди учебной четверти! — чуть ли не заревел директор 4-ой серпуховской школы, когда я в пятницу 3-го февраля принёс ему заявление по собственному желанию. — Не могу! Я понимаю, что для молодого задорого парня зарплата у нас мизерная. Страна только-только восстановилась после тяжелейшей войны. А давай я тебе организую дополнительные баскетбольные группы из младших классов? Вот и прибавка появится к зарплате.

— Товарищ директор, спасибо за дополнительные группы, и вообще спасибо, что взяли меня калеку учителем физкультуры в декабре прошлого года, — пробубнил я. — Только вам всё равно придётся меня отпустить. Вот телефон заместителя председателя КГБ, товарища Тикунова, — прошептал я и протянул четверть тетрадного листка с заветными цифрами. Студен Савков как в воду глядел, предполагал, что меня с работы не отпустят. Вот и дал телефон своего начальника.

— Как КГБ? — опешил директор школы и принялся развязывать галстук на своей шее, словно ему в этот момент захотелось глотнуть побольше воздуха.

— Родина в опасности, — буркнул я, добавив загадочности. — Миссия не выполнима без таких Рембо как я.

— А Рембо — это кто?

— Не имею право говорить, дал подписку о неразглашении военной тайны, — совершенно серьёзно заявил я. — Так что, товарищ директор, подписывайте заявление. Нам с вами всё равно некуда деваться. Прямо как в песне поётся: «А ты не плачь и не горюй, моя дорогая, / Если в море утону — знать, судьба такая».

— Хорошие стихи, — пробурчал директор, расписываясь под моим заявлением. — Интересно чьи?

— Да так — Лебедев-Кумач, — соврал я, забирая драгоценную бумагу.

Кстати, знахарке Варваре Петровне пришлось сегодня с утра побегать не меньше, чем мне. Ей нужно было уволиться с фабрики «Красный текстильщик», а ещё раздать соседям своих кур-несушек. И хоть старший лейтенант Савков уверил, что с нечистой силой мы покончим в худшем случае через месяц. Лично мне в это слабо верилось. Поэтому увольняясь из школы я уже держал в уме визит к главному тренеру сборной СССР по баскетболу, Степану Спандаряну. Я даже вычитал из газет, что в конце апреля в Союз прилетит баскетбольная сборная США. И почему бы мне, думал я, не влиться в состав нашей команды, дабы огорчить законодательной баскетбольной моды ещё раз?

— Богдан Викторович, а вы куда-то уезжаете? — затараторила баскетболистка «Красного текстильщика» Полина Абрамова, встретив меня выходящим из здания школы.

— Труба зовёт, Абрамова, — кивнул я, направляясь кв сторону частного сектора, где жила знахарка, и где я снимал комнату.

— А как же кино? Вы же обещали сходить со мной на последний сеанс?

— Полина, — кашлянул я, — тебе сколько лет? 22, верно? А мне в этом году только 17 исполнится. Люди, и весь советский народ, такие союзы не одобряют. Поэтому в кино пригласи кого-нибудь постарше.

— То есть на баскетболе меня можно по заднице шлёпать, а в кино нельзя? — разозлилась Абрамова. — Ну вы, Богдан Викторович, и этот самый… как же его… слово-то ещё заковыристое такое?

— Демагог, — подсказал я, сворачивая на нужную улицу. — Да, Полина, на баскетболе ради пользы дела можно и по заднице шлёпнуть. Ты после этого сыграла лучше всех. И у подобного эффекта имеется своё научное название — спортивная психология.

— Ну и дуй к своей ведьме! — рявкнула девушка. — Тебе 16, ей 35 — самое то? Ха-ха! — зло выпалила она.

— И как тебе не совестно Абрамова? Она же меня на ноги поставила, — отмахнулся я и пошагал к дому знахарки, у калитки которого уже стояла темно-зелёная служебная «буханка».

Полина ещё что-то обидное крикнула мне в спину и запустила снежком. Правда он совсем не по-баскетбольному пролетел мимо. Но дальше за мной не пошла, не рискнула. Всё же Варвару Петровну в Серпухове откровенно побаивались не только мужики, но и женщины.

А во дворе знахарки я застал следующую картину — лейтенант Савков заносил вещи женщины в служебный УАЗик, а Варвара Петровна наглаживала своего рыжего кота, который жалобно мяукал.

— С котом нельзя, — бурчал Савков. — Отдай его соседям. Через месяц вернёшь и заберёшь обратно.

— А если мы за месяц не управимся? — возразил я, кивнув старшему лейтенанту. — Это куры несушки нужны соседями. Они приносят своей жизнедеятельностью полезный белок и желток. А кому нужен чужой кот, который, наоборот, этот белок и желток каждый день ест? Да его через месяц в лес отправят на самовыгул. Я местные деревенские порядки знаю.

Услышав про самовыгул, Парацельс замяукал ещё жалобнее.

— Очень сожалею, но все равно с котами нельзя, — всплеснул руками Савков.

— А если оформить Парацельса не как кота, а как специальный прибор по определению нехороших мест? — предложил я.

— Да он, между прочим, шипит в нехороших местах, — поддакнула мне Варвара Петровна, которая перед самой аббревиатура КГБ необъяснимым образом робела.

— Вот видите шипит, — прорычал я. — А это значит что?

— Что? — осклабился Савков.

— Если шипит, значит работает, — нагло заявил я. — Учись, студент.

— Прекратите меня называть обидным словом — «студент»! — пропищал старший лейтенант.

— Не нравится — студент? Будешь — гимназист, — пошёл я на обострение конфликта. — В общем так, либо мы едем воевать с нечистой силой вооружённые котом. — Я указал пальцем на притихшего Парацельса, который почуял, что сейчас решается его судьба. — Либо мы не едем вообще. Воюйте сами. Меня, между прочим, сейчас директор школы на коленях умолял отработать до конца учебного года. Предлагал тренировать группу младших классов за дополнительное финансовое вознаграждение.

— И я без Парацельса никуда не поеду, — наконец-то очнулась знахарка.

— Господи, как с вами со всеми сложно! — Савков схватился за голову, потоптался на месте и через десять секунд сдался. — Ладно, давайте запишем ваше животное, как биологически-активный аппарат.

— Специально выращенный в лабораторных условиях по программе обучения котов русскому языку, — усмехнулся я. — Целя, скажи: «мяу». — Я потрепал по холке моментально притихшего котейку. — Волнуется, собака такая. Ничего он у меня ещё заговорит на языке Пушкина и Толстого.