— Балабан, — обратился я к нашему центровому перед началом двусторонки, — если Петя тебя будет под щитом заталкивать, сразу кричи, что это не по правила.

— Почему? — Спросила меня вся пятёрка.

— Вот, — я поднял указательный палец вверх. — И Петя так же подумает, и пока он будет думать, мы у него мяч отберем. Всё поехали!

Стартовый спорный легко выиграла команда основной пятёрки. Всё-таки два метра десять сантиметров Саши Петрова — это серьёзная фора. Мы, ничего не выдумывая, в защите встали в зону. Ведь у наших друзей соперников кроме Хрынина никто с дистанции нормально не попадал.

— Плотнее в краске! — Успел выкрикнуть я, когда в неё, в зону под кольцо полез Корней, который, конечно же, там «закапался» и скинул мяч на дугу.

Издалека, решив побаловаться трёхочковым, выстрелил по нашему кольцу Слава Хрынин. Мяч брякнулся о дужку и его подобрал очень атлетичный и прыгучий Коля Балабанов.

— Балабан пас! — Выкрикнул уходящий в контратаку профессор Белов.

Однако Коля отдал мяч ближнему своему, то есть мне. Я накрутил двоих и перешёл на половину поля основной пятёрки.

— Чё в прорыв не дали? — Обиделся профессор.

— Самый умный что ли? — Бросил ему Юра Ларионов, который тоже был не без образования, выпускник МИСИ однако.

— Академики ушли в «усы»! — Скомандовал я, призывая Белова и Ларионова разбежаться в крайние точки площадки.

На меня выдвинулся капитан «Динамо» Миша Студенецкий.

— Студень плотнее! — Бросил с бровки Колпаков.

Я поставил спину и дождался пока капитан встанет плотнее, как призывал его тренер, и легко на развороте оставил его не удел. Потом я показал, что скину в угол на профессора и убрал с дороги обманкой Корнея. Затем ворвавшись под щит, выманил на себя Петрова и от пола отдал пас на открытого Балабана. Наш второй центровой не подкачал, высоко выпрыгнув, он вонзил мяч в корзину сверху.

— Петя, куда ты выдёргиваешься?! — Разнервничался главный тренер.

— Вернулись! — Крикнул я, медленно семеня в защиту.

И тут я краем глаза заметил, что Миша Студенецкий решил всех перехитрить, и, схватив мяч, сам потащил его в быстрое нападение. Видать в детстве нашему капитану редко говорили, что поспешишь — людей насмешишь. Я резко ускорился и отнял мяч на ведении, так как Студень корпусом прикрывал его «абы как». Удар в пол, два шага и, остановившись перед трехочковой дугой, я точнёхонько положил свой первый дальний выстрел в игре.

— Это вы так собираетесь играть против Берлина?! — На паркет вылетел весь красный Василий Ефимович.

— Ефимыч, это же тренировка, — заступился за капитана Корнеев.

— Тренировка?! — Вспыхнул Копаков и, постучав себе кулаком по голове, намекнул на умственную недалёкость своих подопечных. — Вы соображаете?! В канун великого октябрьского праздника Москва просрёт в Берлине немцам!?

— Мы же не эсэсовцам просрём, а «динамовцам», — брякнул Вова Торбан.

Василий Ефимович, чуть не задохнувшись от злости, схватил с паркета баскетбольный мяч и запустил его в непонятливого игрока. Благо, реакция у Вовы была на высоте, да и бросок был не ахти точным. Поэтому обошлось почти без жертв. Так по касательной зацепило зазевавшегося Сашку Скворцова из «Юного Динамовца».

— Василь Ефимыч, — вступился за ребят я. — Хочу заметить, с Марксисткой точки зрения проиграть в Берлине не зазорно. Ведь Карл Маркс и Фридрих Энгельс — они же родились и писали свой труд в Германии.

Колпаков огляделся по сторонам в поисках ещё одного баскетбольного снаряда, но, во-первых мечей по близости не было. А во-вторых, моя отмазка в случае неудовлетворительного результата — вполне себе была ничего. Я снова поднял руку.

— Что ещё? — Уже остыв, бросил Ефимыч.

— Можно я в душ пойду? — Жалостливо попросил я.

— Нет! Всё, не стоим, работаем! — Хлопнул пару раз в ладоши Колпаков, после чего на паркете опять завертелась баскетбольная круговерть.

Ближе к концу двусторонки, когда разница в счёте между основной пятёркой и запасной пятёрочкой выросла до минус десяти, Василий Ефимович сжалившись над основой, перекинул к ним меня. Но я уже ни бегать, ни бросать нормально не мог, поэтому тренировка закончилась на оценку — неудовлетворительно!

В тренерской комнате, куда меня вызвал главный тренер, я в первый раз увидел полностью календарь предстоящего розыгрыша Евролиги. В принципе, организаторы над расписанием игр поработали на славу. В первые два месяца чемпионата, за ноябрь и декабрь, все команды в своих конференциях должны были сыграть друг с другом по четыре раза. Игровые дни спаренных туров приходились на вторник — среду и на субботу — воскресенье. Дальше за январь команды должны были сыграть по два матча с каждым соперником из другой конференции. В феврале — матч всех звёзд и доигрышь отложенных из-за форс-мажора прочих баскетбольных встреч. В марте и апреле новые игры, по четыре раза каждый с каждым, в своих конференциях. И наконец, матчи плей-офф до четырёх побед — это май и июнь. Кстати, мимо этой стадии пролетят лишь две команды из восемнадцати.

— Очень умно — важнейшие игры провести в апреле, мае и июне, — улыбнулся я, рассматривая календарь сезона.

— Почему? — Удивился Колпаков.

— Игры можно перенести из душных залов на свежий воздух, уложив паркет прямо на футбольный стадион. Это минимум тридцать тысяч зрителей на каждой игре! — Я почесал свой затылок, прикидывая — сколько денег принесут они? В первый же год все расходы на Евролигу можно будет окупить!

— А футболистов куда? — Тренер тоже углубился в календарь игр.

— Пусть в высшей лиге плетут интриги и пусть канадским зовут хоккей! За нами слово — до встречи снова! А футболисты — до лучших дней, — Ответил я за весь футбол в стихотворной форме.

— Смешно, — улыбнувшись, пробурчал Ефимыч. — Когда ты с командой выйдешь на паркет?

— Когда? — Я посмотрел уже в обычный календарь за 1960 год на стене. — Первое и второе число вычёркиваем. Пятое, шестое — тоже. И восьмое, девятое — опять мимо. Получается, приеду как раз к игре с «Жальгирисом» из Каунаса. То есть с Берлином, Таллином и Братиславой сыграете без меня.

— Да, дела, — пробормотал Колпаков, — Вроде ты и есть, и как бы тебя и нет.

— В плей-офф такого не будет, гарантирую, — я похлопал тренера по плечу. — Но с сегодняшнего дня ухожу на самоподготовку.

Василий Ефимович грустно и тяжело вздохнул.

После душа и душной раздевалки, на улице, около микроавтобуса меня кроме Корнея поджидал ещё один товарищ, правда, из другого спортивного общества, а именно из «Трудовых резервов». Выглядела парочка этих спортсменов комично, как Тарапунька и Штепсель. Высоченный «Тарапунька» — баскетболист Юра Корнеев и маленький «Штепсель» — боксёр Боря Никоноров.

— У меня час до репетиции, поэтому все разговоры по дороге, когда Юра сойдёт, — сказал я, выразительно посмотрев на Никонора.

— Мне с антисоветчиками говорить не о чем, — бросил Корнеев, залезая в немецкий «Opel Blitz».

Однако потерпеть даже двадцать минут несчастный влюблённый в дочку американского миллионера боксёр не смог.

— Вы же первого едете в Берлин! — Выпалил он, когда я только тронулся с места.

— Юра — в Берлин, я — в Вильнюс, — уточнил я плохо проверенную Никоноровым информацию.

— Корнеюшка, выручай, — заискивающе посмотрел на баскетболиста боксёр легковес. — Я тебе значит письмо дам, а ты там, в Берлине марку на него приклеишь и отправишь в Америку Дорис.

— И для этого мне, конечно, придётся из восточной части переехать в западный город? — Улыбнулся Юра, а когда Боря утвердительно кивнул, Корнеев свою здоровенную дулю сунул ему прямо в нос. — Во-о-о! Я итак после твоих Римских каникул, чуть не поседел. У меня квартира новая, мне нужно жену с ребёнком поднимать, а ты меня опять с панталыки сбиваешь? Иди на х… Никонор! Тормози, я здесь сойду! — Недовольно прорычал «динамовец» мне.

— Мы же ещё не доехали? — Пробурчал я.

— Пешком пройдусь, — хмыкнул Корнеев, и когда я затормозил, он гордо вышел из немецкого микроавтобуса.