— А как же! Сборную СССР по боксу утихомиривала дивизия Дзержинского.

— Да не по боксу, — к парням подошёл мужик в шляпе, — а по штанге. Юра Власов один десятерых гонял.

— Ага, штангой отмахивался, — криво усмехнулся один парнишка, — ну и брехун ты, дядя!

— Не-е-е, не штангой, блином! — засмеялся другой паренёк.

— Не знаю чем! — разгорячился мужчина, — но десятерых солдатиков привезли в больницу с переломами средней тяжести. Это мне свояк по секрету сообщил.

В забитом, по самое не могу, троллейбусе тоже все обсуждали вчерашнее происшествие. И чего только народ не сочинял буквально на ходу под бесшумное покачивание электротранспорта. И то что, бравые бойцы ловили в сборной СССР американского шпиона, который владел секретами запрещённой борьбы джиу-джитсу. И то, что наоборот боксёры сборной страны сами скрутили пьяных, ушедших в самоволку, срочников. А один мужчина средних лет в очках вообще сморозил нелепость, что это были совсем не боксёры, и не штангисты, а баскетболисты. И весь троллейбус поднял этого шутника на смех.

— Ну, ты и мастер заливать! — отвечали чудаку, — баскетболисты баскетбольными мячами, наверное, отстреливались!

— Не баскетболисты, а один баскетболист голыми руками двадцать человек поломал! — сказал очкарик и уставился в окно, наплевав на мнения большинства.

— А чего теперь Юрке то будет? — перевёл разговор в более конструктивное русло рыжий здоровый парень в кепке, которого вдруг забеспокоила дальнейшая судьба нашего прославленного штангиста.

— Выговор с занесением в личное дело будет, вот чего! — прошипел ему снизу старичок, сидящий на одиночном посадочном месте у окна, — нечего на тренировке пить!

— Чего пить? Чего пить! — загудел рыжий здоровяк, — я ведь не посмотрю что ты, отец, одной ногой в могиле, я ведь и вторую туда могу передвинуть!

— Ишь чего удумал! — взвизгнула рядом стоящая полновато-фигуристая в цветастом платье женщина, — вы посмотрите на него, вторую ногу он передвинуть хочет! — обратилась она уже к совести посмеивающихся пассажиров.

— Да ладно, — рыжий натянул кепку посильнее на глаза и отвернулся.

— И не прижимайтесь ко мне, — одёрнула его бравая защитница стариков, — мне может быть это неприятно!

— Не по квалификации станок выбрал, фрезеровщик! — ляпнул кто-то с передней площадке.

И весь троллейбус тут же грохнул от смеха, позабыв о происшествии, случившемся накануне.

Виктор Прохоркин, ещё раньше потеряв логическую нить бурных городских сплетен, был полностью погружён в свои невесёлые мысли. Дело в том, что закончив школу почти на одни четвёрки, что в семье однозначно сочли, как позор, он хотел было отнести документы на поступление в литературный институт имени Горького. Но все домашние восприняли идею непутёвого сынули откровенно в штыки. Утром его начинала обрабатывать «автоматными очередями» бабушка, упирая на то, что писатель — это не серьёзная профессия, и брать нужно пример с Антошеньки, который поступил на факультет международных отношений в МГУ. Днём Виктора забрасывала «минами» мама, что такого несобранного и не организованного мальчика, может спасти только поступления в медицинский институт, где у них с отцом полно друзей и знакомых. А вечером младшего Прохоркина начинала мутузить «тяжёлая артиллерия» в лице главы семейства.

— Я тебе, Виктор, так скажу, — отец опрокинул для аппетита крохотную рюмочку коньяка, которую в народе называли мухой, — если пойдёшь учиться на писателешку, договорюсь, чтобы тебе дали место в общаге, а остальные средства для пропитания будешь добывать сам.

— Вагоны мне, что ли разгружать? — пробухтел младший сын.

— Я в твои годы, между прочим, разгружал, — отец сурово посмотрел на своего недотёпу.

Одним словом, скрепя сердце, Виктор поступил на лечебный факультет в мединститут имени Пирогова. Еле-еле сдав две сессии, зимнюю и летнюю, и переползя на второй курс, младший Прохоркин вновь высказал своё твёрдое намерение забрать документы из Меда и подать их в институт, где царят Каллиопа, Полигимния, Эрато и прочие полезные творчеству музы. В ответ, утром заработал «автомат» бабушки, днём «миномёт» матушки, а вечером «тяжёлая артиллерия» батюшки. В довершении всего перед сном младшего брата подначивал старший, Антон. Он теперь часто возвращался домой не раньше одиннадцати вечера, так как гулял с девочкой из хорошей интеллигентной семьи.

— Что жрать то будешь, писатель про заек? — смеялся он, красуясь в новомодных московских штанах, в джипсах, на которые из семейного бюджета было выделено почти тысячу рублей!

— Думаешь, Тоха, из меня не получится путёвый литератор? — вяло отбивался Виктор.

— Из тебя? — Антон ещё раз крутанулся перед большим зеркалом, которое он вместе с отцом прибил на входную дверь в их общую комнату, — а кто для школьной стенгазеты в статье про немецких поэтов гуманистов перепутал Бебеля с Бабелем?

— Подумаешь, — Виктор обиженно засопел, — когда это было, уже и не помнит никто.

На самом деле над этой историей вся родня потешалась уже не один год. Просто младший Прохоркин был человеком крайне рассеянным и быстро увлекающимся. Когда он готовил статью про Генриха Бебеля, листая том отцовской «Большой советской энциклопедии», Виктор так зачитался, что проглотил на автомате автобиографии и Августа Бебеля и Исаака Бабеля. Потом прочитанный материал тщательно в голове смешался. В итоге на свет родилась статья под названием «Исаак Августович Бебель — немецкий поэт-гуманист, писатель, драматург и журналист». Отец несостоявшегося школьного стен-газетчика смеялся, читая черновик статьи, до икоты.

— Нет, брат, правильно батя говорит, чем быть плохим нищим писателем, будь лучше травматологом, у которого в нашей стране всегда будет кусок хлеба и кусок колбасы сверху. Как штанишки? — Антон подмигнул брату.

— Штанишки ништяк, — пробубнил Виктор, — только в жизни есть вещи поважнее, чем колбаса и джипсы.

От троллейбусной остановки Прохоркин бежал, перепрыгивая через лужи, как мировой рекордсмен по бегу с препятствиями Семён Ржищин, однако на десять минут все равно опоздал. Тяжело дыша, он ввалился в вестибюль главного военного госпиталя имени Бурденко.

— Виктор, ну где ты пропадаешь! — окрикнула его старшая медицинская сестра Глафира Тихоновна, — знаешь, где находятся отдельные палаты на третьем этаже?

— Налево в конце коридора, — просипел Прохоркин, все ещё пытаясь восстановить дыхание.

— Живо туда, — Глафира Тихоновна достала записную книжку и что-то в ней пометила, — присмотришь за новым больным, сделаешь ему фурацилиновые примочки и будешь следить за общим состоянием.

— Сейчас только переоденусь, — Виктор трусцой побежал в раздевалку.

— Итак, сестёр не хватает, ещё это шалопай на мою голову, — пробубнила себе под нос старшая медсестра.

Облачившись в халат, медицинскую шапочку и сменную обувь Прохоркин буквально через три минуты стоял у входа в отдельную палату и не решался в неё зайти. Так как прямо посредине дверного проёма на стуле сидел на посту спящий милиционер.

— Извините, можно я протиснусь, — Виктор тихонько потряс рукой блюстителя порядка за плечо.

— Что? — милиционер резко схватил Прохоркина за руку и больно сжал её.

— А-а! — вскрикнул от неожиданности Виктор.

— Простите доктор, не узнал! — охранник подскочил и взял «под козырёк».

— Я не доктор, — заикаясь, стал оправдываться Прохоркин, — я студент на практике. Можно я пройду к больному, мне Глафира…

— А-а, — усмехнулся милиционер, — студент, значит. Запомни студент можно Машку за ляжку, можно козу на возу, а ты должен обращаться к старшему по званию так, разрешите… э-э… Короче проходи.

Виктор, наконец, вошёл в узкую, как пенал, палату. На единственной кровати лежал человек неопределённого возраста, лицо его так распухло, что чем-то смутно напоминало арбуз, из которого выглядывал маленький кончик носа. Вместо глаз у пострадавшего в непонятном происшествии были две узкие щели. Прохоркина от внешнего вида больного немного передёрнуло. Виктор достал из бутылька на тумбочке таблетку зеленовато-жёлтого цвета, растолок её в ложке и растворил в стакане с водой. Затем стараясь не смотреть на лежащего без движения пациента, стал куском, сложенной в несколько слоёв и смоченной в растворе марли, обрабатывать гематомы на лице.