— Сейчас мы его под капельницу, положим, — продолжил мужской голос в моей голове, игнорируя мои протесты, — подадим ему питательную жидкость, ничего скоро оклемается, организм молодой, здоровый.

Не выдержав нахальства неизвестных мне голосов, которые решили, что мой мозг самое место для различных бесед, я вспылил. Кстати, это еще одна яркая черта моего характера, с которой я мучаюсь уже сорок шесть лет. Если бы не эта черта, то сидел бы я сейчас в уюте, на тепленькой хорошо оплачиваемой работе, и что самое главное до сих пор был бы женат. Но ведь чуть что не по мне, я всегда взбрыкивал. Вот и сейчас я встал в лодке на две ноги, взял весло в руки, и что было мочи, размахнулся и швырнул его куда-то в туман.

— Получи фашист весло от советского гребца! — выкрикнул я, после чего потерял равновесия и упал головой в ледяную воду.

В глаза ударил яркий свет, а внос запах каких-то лекарств.

— Анатолий Порфирьевич! — заголосила молоденькая девушка в белом халате, — ваш паренек очнулся!

— Я же говорил, организм молодой, очухается, — ко мне подошел невысокого роста коренастый доктор с седой бородкой, — ну что летчик испытатель, как самочувствие?

— Сорок секунд полет нормальный, дядя, — сказал я голосом какого-то пацаненка.

— Смотри как ты, Наташа, — сказал доктор молоденькой курносенькой санитарке, которая мило захихикала, — упал с двух этажного дома, а чувство юмора осталось. Ты чего там забыл?

— Удочку, наверное, забыл. Смотрю, вода кругом, вода, туман, а удочки нет. Ну, разве так ходят на рыбалку? — ответил я, чтобы хоть как то наладить контакт.

— Анатолий Порфирьевич, мальчик, наверное, бредит, — догадалась санитарка Наташа.

— Шоковое состояние, — кивнул доктор в ответ, — ничего организм молодой, ты еще коммунизм нам построишь, — подмигнул он мне.

— Мы с вами, между прочим, еще на брудершафт не пили, а вы мне тыкаете, — промямлил я, так как голова начала сильно кружиться, — не вежливо это дядя. И еще одно, ни коммунизм, ни социализм, ни капитализм с перестройкой, я строить, не намерен, хочу просто жить по-человечески.

На этих словах меня сильно замутило, и, свесившись с кровати, я испортил чистый кафельный пол в больничной палате остатками непереваренной пищи.

— Простите, это вышло случайно, — сказал я и провалился в сон.

Пробуждение случилось таким же внезапным, как и отключение организма. Я сел на кровати и осмотрел палату. Шесть коек в два ряда, и на каждой кто-то ворочался, посапывал и похрапывал. В окно светила полная Луна и можно было кое-что рассмотреть. Первым делом я рассмотрел сам себя. Не очень-то я похож на сорока шестилетнего жилистого мужика. У меня было тело худощавого пятнадцати летнего пацана. Ничего себе сходил на рыбалку. Не веря в происходящее, я себя больно ущипнул, к сожалению не сплю. Я встал с кровати и медленно прошел к двери, на котором висело небольшое зеркало, и хоть от Луны свет был не очень, но я сумел разглядеть свое новое лицо. Подбородок волевой, лоб большой, глаза непонятного цвета, уши не топырятся. Волосы подстрижены под короткий ёжик. Ненавижу такую прическу. Что-то в моем новом лице мне показалось знакомым, какая-то неуловимая деталь.

— Попаданец, едрен батон, — сказал я шёпотом и поплёлся досыпать дальше.

На следующий день доктор Анатолий Порфирьевич первым делом спросил, — ну что, коммунизм еще не надумал строить, летчик испытатель?

Хороший мужик, улыбнулся я, не злобливый, — тут Анатолий Порфирьевич, вопрос философский, что важнее, что строить или как строить?

— А пацан то не дурак, — заржал мужик на соседней койке.

— Был бы не дурак, по крышам старых бы бараков не бегал, — ухмыльнулся умудренный жизненным опытом доктор, — ладно болезный, вспомнил свои имя фамилию, место жительства и учебы?

Вот ведь, зараза, обвиняет меня в том, чего я не делал. Не бегал я по крышам бараков! Что ему рассказать, что мне сорок шесть лет, и что я хороший фотограф, и что я помню, как плыл на лодке по реке? Разберемся, по крайней мере, жив, здоров, хоть и в чужом теле.

— Ну что смотришь? — посерьезнел доктор, потом раскрыл журнал и стал читать, — зовут тебя Богдан Крутов, лет тебе пятнадцать, учишься ты в 447 школе, в восьмом «А» классе. Ну, вспоминаешь?

— Может, вы мне еще и домашнее задание напомните? — пробухтел я под хохот мужиков.

— А живешь ты в детском доме имени Григория Россолимо, — невесело продолжил Анатолий Порфирьевич, — не горюй, три дня мы еще тебе витамины поколем и отпустим в родные пенаты, парень ты шустрый, не пропадешь, да и страна тебя не оставит. Чай у нас не капитализм какой-то.

Да, не весело, папы нет, мамы нет, и хоть я их совсем не помню, все равно как-то грустно. С такими мыслями я надел больничную пижаму и пошел осматривать больницу. В коридоре дежурила знакомая мне Наташа, молоденькая девочка, хотя для меня сегодняшнего, скорее старая уже барышня. При виде меня она обиженно отвернулась и уткнулась в книжку.

— Привет, что читаешь? — поинтересовался я, сделав вид, что не заметил ее негатива ко мне.

— Если сейчас здесь снова наблюешь, то сам все затирать будешь, понял? — фыркнула девчонка.

— Три товарища, Ремарк, — прочитал я обложку книги, — не читал.

— А ты вообще читать то умеешь? — усмехнулась молоденькая санитарка.

Странное ощущение, когда девчонка, которая мне годится в дочери, дерзит как младенцу.

— Есть такое чувство, что когда то я очень любил читать, правда, не помню что именно, — я еще немного помялся и поплёлся дальше.

В одной из палат я заметил некоторое оживление.

— Лошадью, ходи, лошадью, — кричал один нервный больной.

На звук я скромно зашел в палату и поздоровался, — можно мне посмотреть на игру?

— За просмотр деньги платят? — заявил один из шахматистов, судя по позиции, и по довольной раскрасневшейся его физиономии, победа корыстного любителя древней индийской игры была делом техники.

— Я только одним глазком, — попросил я.

Как и ожидалось, красномордый шахматист через минуту объявил своему противнику мат.

— Ну что пацан, — обратился он вновь ко мне, — хочешь сыграть?

В студенческие годы я неплохо играл, вспомнил я себя из прошлой жизни, правда давно это было, но так как делать было совсем нечего, то я решил, почему бы и нет.

— Да я бы сыграл, — признался я.

— Мы тут люди все серьезные, на интерес играм, — заулыбался шустряк, — один рубль партия.

— А можно в долг? А то у меня с наличкой проблемы, — снова скромно попросил я.

— Эх, что с тобой делать, но если проиграешь, побежишь за куревом, договорились?

Мы ударили по рукам и разыграли цвет фигур, мне повезло, и выпало играть белыми.

— Вы извините меня, напомните, как конем ходить, — решив включить дурачка, сказал я.

— У него с памятью проблемы, — подтвердил мою рассеянность мужик из моей палаты.

— Буквой хе, — пророкотал красномордый, — давай не тяни резину пацан, ходи.

Я не стал ничего изобретать, по-быстрому мы разыграли королевский гамбит, потом я, желая упростить позицию, пошел на несколько разменов и перевел партию в эндшпиль. А в эндшпиле самое главное ум и изобретательность. И тут оказалось, что мой соперник меня очень и очень сильно недооценивает. Я ему объявил шах ферзем, которого он без зазрения совести съел, после чего моя ладья поставила его королю мат. Я прокашлялся.

— Как там, на счет одного рубля? Мы же все тут люди серьезные.

Красномордый шустряк стал еще краснее, но бумажку рыжего цвета не зажал, честно выложил на байковое одеяло около шахматной доски, — давай теперь я белыми, — заявил он.

Странная деньга, пронеслось у меня в голове. Вытянутая по вертикали бумажка с большим гербом СССР. Моя память немного стала возвращаться, и я вспомнил, как выглядел один рубль времен СССР, он был такой же рыжий, но вытянутый по горизонтали. И в то время это была хорошая сумма. Я взял рубль в руки и посмотрел его на просвет, может быть он фальшивый.