— Пора, Ниночка, — сказал старик и выпустил заряд из гранатомета, подбив последний бронетранспортер в колонне.

— Всегда мечтала умереть красиво, — улыбнулась Нина Прокофьевна, выпустив длинную струю пламени, упавшую на брезентовый тент автомобиля.

— Вставайте, товарищи, все по местам! — запел Егор Васильевич, расстреливая из автомата обожженных, орущих от дикой боли людей, горохом посыпавшихся из кузова.

— Последний парад наступаа-ает! — подхватила Нина Прокофьевна, выпуская еще одну струю жидкого пламени.

— Врагу не сдае-ется наш гордый «Варяг»! Пощады никто не жела-ает!

Это казалось тем более странным, что ни крейсера «Варяг», ни Русско-Японской войны в этой реальности не было. Войны не было, а песня есть. Такая вот шутка ноосферы, соединяющей эти два мира.

Христофор Аркадьевич ехал в бронированном внедорожнике, отделанном с пошлой роскошью. Это машина Адама Тышкевича, который занял переднее сиденье, словно прислуга. Не к лицу такой особе холопское место занимать, но граф благоразумно промолчал, наливая себе коньяк из минибара. Он не волновался особенно. Ну что есть у сервитутских крыс? Пулеметы? Они не страшны бронетехнике. А боевые маги быстро заткнут оборзевшую деревенщину.

— Матка боска! — воскликнул пан Адам. — Что это было?

— Что такое? — Христофор Аркадьевич с недовольством отвлекся от коньяка. — Грохот какой-то?

— Дерево ударило передний бронетранспортер! — удивленно повернулся Тышкевич. — И, судя по вони, это дерево — дуриан. Мне подавали такой в Сиаме. Жуткая гадость. Не понимаю, как тамошние обезьяны его едят.

— Пан Адам, — послушался виноваты голос из рации. — Первый выведен из строя. Колеса в клочья!

— Проклятая Хтонь, — выругались вельможные маги, окружили себя коконом защиты и вышли на улицу.

— Да чтоб я сдох! — выругался граф Матюшкин, завороженно глядя, как здоровенный шипастый шар сносит с ног двоих пехотинцев и разбивается, заливая все вокруг нестерпимой вонью. Удар оказался так силен, что оба погибли на месте, а сам Христофор Аркадьевич уцелел лишь случайно. Огромный, размером с яблоко каштан сгорел в огненном коконе его защиты.

Пехота и маги рассыпались, заняв круговую оборону. Раздались пулеметные очереди, а в сторону дотов полетели шары пламени и ледяные стрелы. Закашляли очередями башни БТРов, подняв целые фонтаны земли.

— Хрясь!

Странные, похожие на тыкву плоды треснули вдруг, выбросив в стороны тысячи шариков-семян, сработавших не хуже шрапнели. Хура, динамитное дерево, опасно и без магической модификации. Здесь же его эффект напоминал взрыв кассетных боеприпасов. Заорали раненые, нашпигованные острыми колючками. Жгучий яд побежал по венам, усугубляя страдания солдат.

Стоявшее рядом высоченное раскидистое дерево тряхнуло ветками, рассыпая вокруг себя летящую смерть. Шипастые каштаны, которые оно выпустило, разили наповал. Плоды дуриана разбивали радиаторы грузовикам, заливая все вокруг токсичной дрянью. На его сладковатый запах прилетели полчища мух, назойливо лезших в рот и глаза. Солдаты отмахивались, а маги вынуждены были тратить силы на то, чтобы жечь насекомых на подлете. Какого-то пустоцвета, подошедшего слишком близко к безобидному деревцу с пушистыми листиками, затянуло вдруг в зеленые объятия. Он завизжал от невыносимой боли. Листья жгли, пропитывая организм смертельным ядом. Маг затих, а потом дерево отбросило почерневшее тело. Граф ударил струей огня, и оно вспыхнуло, затянув все вокруг себя ядовитым дымом, которым надышались дружинники, стрелявшие неподалеку. Они заходились в хриплом кашле, давались рвотой, синея на глазах. Дерево гимпи-гимпи опасно даже после своей гибели.

Пан Юзеф Оссолинский ехал в хвосте колонны. Машина остановилась, и он вышел, остолбенев в изумлении. Какая-то чудная старуха в нелепой шляпке стреляла из огнемета короткими вспышками. Она хохотала как безумная, пока струи огня со зловещим шелестом падали на кузова машин. Последний броневик оказался подбит, и он намертво перегородил въезд на мост. Три тентованных грузовика пылали, сожженные сумасшедшей старухой. Пан, выругался и поднял руку, чтобы ударить заклинанием.

— Цо ест гранэ? Нех чье пёрун штшели, курва стара!

— Ти пан Оссолинский? — спросила вдруг женщина, с любопытством рассматривая дорогую одежду графа. — На діда дуже схожий. Ненавиджу панів! За сльози моєї сестри! За мого батька, битого батогами! За те, що кланялася вам!

— На колени, хлопка! Ты беглая? Если так, легкой смерти не жди. На гиляке повиснешь!

Старуха окаменела, по лицу ее промелькнула судорога. Она, словно сломанная кукла, опустилась на колени, глядя с ненавистью на молодого магната.

— Целуй сапог, курва! — усмехнулся пан Юзеф, уставив на нее сияющий перстень.

Старуха наклонилась, поцеловала сапог, а потом выпрямилась, утерла одинокую слезу, пробороздившую морщинистую щеку, и улыбнулась.

— Отримай, пан! Немає наді мною твоєї влади.

Она показала ему вырванную чеку гранаты и крепко обняла его колени. Пан Юзеф запаниковал, попробовал вырваться, но уже через секунду они оба исчезли в столбе пламени.

Граф Матюшкин, стоявший сотне метров, выругался матерно. Он и подумать не смел, что могучего мага убьет сумасшедшая бабка. К месту ее гибели бежал какой-то старик, поливающий все вокруг себя автоматными очередями. Он горланил незнакомую песню. Христофор Аркадьевич подивился такому безумию, а затем повел ладонью, разрезав его пополам. Тело убитого рухнуло на землю, недалеко от места взрыва, а вверх взлетели две призрачных фигуры, медленно таявшие в воздухе. Христофор Аркадьевич моргнул, и они пропали.

— Показалось, — прошептал граф, потом довольно добавил. — А ведь раньше я бы так не смог. Хтонь-матушка помогает. А вот, кстати, и она!

Цапля-кровосос спикировала с неба, пригвоздив к земле острым носом какого-то дружинника. Даже бронежилет не помог, бедолагу пронзило насквозь. Цаплю смели автоматной очередью, но бойца уже было не вернуть.

Барон фон Розен, стоявший впереди, ударил зарядом холода, и одно из деревьев, то самое, что разбрасывало колючие семена, превратилось в ледяную статую. Адам Тышкевич бросил в него кувалду из спрессованного воздуха, и дерево осыпалось мелким крошевом. Росший неподалеку каштан ударил пустыми ветвями, но никого больше убить не смог. Тогда он заскрипел и натужно потащил из земли свои толстые, узловатые корни.

— Да сдохни ты! — заорал граф, пустив в него огненное облако.

Дерево застонало от боли, как живое существо, затрещало пламенем, охватившем его крону. Оно пошло по полю, колошматя людей налево и направо своими пылающими ветвями. Оно рвало людей и бесновалось так до тех пор, пока объединенные усилия нескольких магов не сбили его на землю. Подняться каштан уже не смог. Он тихо догорал.

Маги методично истребили и остальные деревья аллеи. И только росшая в самом конце новозеландская онгаонга, когда удар воздушного лезвия перебил ее стебель у комля, взлетела вдруг, раскручивая крону, словно лопасти вертолета. Усаженные длинными иглами листья разили не хуже циркулярной пилы. Они смели несколько пехотинцев, некстати оказавшихся в зоне досягаемости, а потом выстрелили во все стороны ядовитыми шипами, несущими мучительную смерть.

— Да кто эту дрянь вырастил? — сквозь зубы произнес граф, сжигая дерево огненной струей. — Психи в этом сервитуте живут, не иначе. Больное на голову быдло!

— Перекур, граф, — к Христофору Аркадьевичу подошел литовский магнат Анджей Пац, исходящий надрывным кашлем. — Мы подавили первую линию их обороны. Деревья уничтожены, пулеметные точки замолчали. Можем немного отдохнуть.

— Да черта с два нам дадут отдохнуть, — хмуро ответил граф. — Сколько мы потеряли?

— Если с ранеными, то больше полусотни, — поморщился барон. — Здешнее быдло оказалось довольно зубастым. Ну ничего, они тоже потеряли немало.

— Два старика-смертника и цапля-кровосос, — нахмурился граф Матюшкин. — Больше я тел не видел. Зато мы лишились пана Юзефа. Это плохой размен.