— Да все не так, — в сердцах ответил тот. — Так не бывает! Я совсем недавно напитал их силой, а они выглядят так, будто им год. Потемнели все, и едва держат.

— Борется котенок за свою свободу, — почтительно пояснил Бледный. — Это же великая сущность. Был бы тут его отец, он бы эту дверь без ключа открыл, а потом нам головы оторвал. Повезло вам, ваше сиятельство, что совсем молодой Хозяин, слабосилок еще. И мне повезло, что амулеты эльфийские для такого дела нашлись.

— Ушастые с лесом на короткой ноге, — мрачно пробурчал граф, гася печати одну за другой. — Они у себя на острове еще в незапамятные времена все Хтони извели, одна только и осталась — Шервудский лес. Но там Хозяин могучий и хитрый. Они его никак взять не могут, даже со своими знаниями и амулетами. Они, дурни, считают, что Хтонь — это болезнь, которую вылечить нужно, причем каленым железом.

— Понятно, — почтительно кивнул Бледный, предпочитая не выяснять, откуда у его сиятельства взялись бесценные авалонские изделия. Ему платили совсем не за это.

— Заходим, — сказал граф, отворяя тяжелую дверь.

— Тьфу ты, Моргот! — выругался Бледный, едва осмотревшись в темной камере.

— Свет! — нетерпеливо скомандовал граф, и наемник, превозмогая брезгливость, разыскал на стене выключатель и повернул его кончиком ножа.

Он сделал это не зря. Сталь потемнела, а плесень на стене разочарованно отбросила свое щупальце. Впрочем, свет все равно не включился. В этом помещении уже поселилась самая настоящая Хтонь, и электричество не работало. Крошечное существо, запертое в светящейся алым огнем пентаграмме, отдавало свою жизненную силу, порождая вокруг себя дикую стихию.

— Телефоном посвети! — брюзгливо попросил граф, но и телефон не помог. Экран оставался черным, сколько Бледный не давил на кнопки.

— Не могу больше одну личину держать, — сказал вдруг наемник. — Сила, как в песок утекает. Вам меня, господин граф, отсюда на руках тащить придется.

— Ну, не держи, коль не можешь, — буркнул Христофор Аркадьевич, который и сам чувствовал, как напор чужой энергии заставляет его собственную искру съеживаться и защищаться толстой коркой. У него здесь, вблизи великой сущности, и половины привычных сил не осталось.

Надо сказать, сам Хозяин вызывал не страх, а скорее жалость. Крошечное тельце, покрытое свалявшейся пятнистой шерсткой, выглядело беспомощным и слабым. Котенок дышал хрипло и редко, а сквозь истончившуюся кожу начали просвечивать ребра. Он отдавал себя борьбе слишком рьяно, тая на глазах.

— Как бы не подох, — мрачно произнес граф. — Зелье подай!

— Надо же! — удивился Бледный, который единственный из всех слуг мог сюда заходить. — Только вот заряжали! Пусто совсем!

Светильники — амулеты, образующие пентаграмму, выедали бесценное зелье со скоростью унитазного бачка. Но деваться некуда, без них защитная магия, что держит зверька в недвижимом состоянии, просто исчезнет, и тогда исход схватки будет предрешен. Даже маленькая и слабая сущность, рожденная в сердце Хтони, размажет обоих магов по стенке.

— Лей, не болтай лишнего! — брюзжал граф, который обошел камеру, внимательно осматривая углы.

— Ах ты ж, собака такая! — выдохнул он, увидев, что плачущие влагой стены покрылись сплошным ковром фиолетового мха.

Граф повел рукой и опалил эту дрянь до кирпича. Мох сгорал с треском и злым шипением, и Бледный увидел, как по горячей стене ползет вверх крошечный ручеек конденсата, которые собрался у них над головой в немалую лужу. Луже явно не нравилось на потолке, и она прогнулась вниз пупом, играя багровыми бликами в свете амулетов.

— А это что? — граф заметил вдруг вентиляционное отверстие, намертво заплетенное непривычно толстой паутиной.

Он пустил и туда тонкую струю огня, и из вентканала раздался истошный визг. Обезумевшая от боли крыса выпрыгнула оттуда, целясь в лицо графа, но его рефлексы оказались на высоте. Крыса, растопырившая необычайно длинные лапы, просто истаяла в огненной скорлупе, которой окружил себя маг огня.

— Зараза, — вытер лоб Христофор Аркадьевич. — Сил много тратится. Надо уходить поскорее. Ты готов?

— Почти, — ответил Бледный, у которого даже руки подрагивали. Он буквально чувствовал, как утекает его энергия.

— Это он нас доит, — неверяще произнес граф. — Посмотри на эту блохастую дрянь!

— Уходить отсюда надо! Высосет до дна! — занервничал метаморф, увидев, что котенок изрядно посвежел. Он теперь дышит ровно, его шерстка блестит, а ребер больше не видно.

Они вышли из камеры, заперли ее на ключ, а потом граф вновь напитал силой магические печати. Ему придется прийти сюда завтра. Маленький Хозяин слишком быстро разряжает их. Нужно будет подновить.

Охотничий домик оказался миленьким особнячком квадратов этак на четыреста, не больше. Видимо, граф иногда проводил свои дни в аскезе. Окружал его высокий кирпичный забор, за которым слышался заливистый лай собаки. Высоченные сосны обступали дом вокруг, а прозрачная речушка несла свои воды метрах в пятидесяти от ворот.

— Как внутрь попадем? — спросил я Митяя. — Там есть кто-нибудь?

— Сторож, — кивнул тот. — Гаврилой зовут. Хороший мужик, но пьет сильно. Его из егерей за это и поперли. В кустах спрячьтесь и ждите, когда я выйду. Это много времени не займет.

Мы послушно укрылись в зелени, а Митяй начал молотить в крепкие створки ворот. Пес за забором залаял еще сильнее, а потом оттуда раздался недовольный голос.

— Кого там нелегкая принесла?

— Гаврила! — крикнул ловчий. — Это я, Митяй!

— Чур меня! — испугался голос. — Митяя звери в Хтони порвали! Ты упырь!

— Дурак, что ли? — громко возмутился тот. — Живой я. Помнишь, к Нюрке вдове с тобой по очереди бегали.

— Хм, и правда Митяй. Откуда упырю про Нюрку знать, — удивился голос, и вскоре ворота скрипнули, а за ними раздались шлепки по плечам и довольный гогот.

Ворота открылись еще раз минут через тридцать. Митяя ощутимо покачивало, а перегаром от него разило столь тонким и изысканным, что народ жадно задвигал ноздрями. Пес сидел на привязи в дальнем конце двора, и там заливался истошным лаем, а дверь охотничьего домика была гостеприимно распахнута настежь.

— Я его заставил за встречу до дна выпить, — сказал Митяй. — Два стакана налил ему, и все. Готов. Я же с ним сто раз пил. У него всегда так. Сначала глотает, как не в себя, а потом падает и спит до утра. Ни поговорить с ним по душам, ни по бабам сходить.

— Рожденный пить любить не может, — понимающе закивали мужики. — Одним словом, алкаш. У нас полдвора таких.

Интерьеры охотничьего домика привели нашу бригаду в некоторое смущение. Да и немудрено. Мы все нищие, голь перекатная по сравнению с древним аристократическим родом. Вот поэтому и наступали с такой опаской на драгоценный паркет пола, и с неменьшей опаской смотрели на увешанные портретами стены, между которыми торчали оленьи, кабаньи и лосиные головы. А в холле нас и вовсе встретил какой-то африканский бык, чучело которого как будто наполовину вышло из стены. Я, к стыду своему, названия не помню. Наверное, это африканский буйвол, но зуб не поставлю.

— Как тут на предмет пожрать? — поинтересовался Чака, в безразмерной утробе которого шаурма с заправки уже растворилась без остатка. Теперь он недвусмысленно присматривался к чучелу буйвола, голодно цыкая зубом.

— Ща в погреб схожу, — Митяй показал нам на кресла и диваны. — Располагайтесь пока. Камин не разжигайте, заметят. И шторы задвиньте поплотнее.

— Погреб? — Фриц зашевелил усами в предвкушении. — Винный, я надеюсь?

— Не без этого, — усмехнулся Митяй. — Принесу немного. Коньяк и виски вон в том шкафу. Не стесняйтесь, нас все равно повесят, если поймают. Так хоть умрем в хорошем настроении.

Минут через десять на ломберном столе, обтянутым зеленым сукном, стояли пыльные бутылки с выцветшими этикетками, и навалом лежали окорока и колбасы. Граф любил отдыхать опасно. У него здесь кабаньи и оленьи ляжки висели под потолком, как у средневекового герцога. Эстет, йопта. Любитель дикой природы.