— Даешь магические зелья из человеков! — кричали они.

Три мужеподобных тетки и два женоподобных мужика размахивали аккуратными плакатами, явно изготовленными типографским способом, и орали, не жалея глотки. Они выглядели как близкие родственники. Незнакомое нормальным людям чувство собственной правоты и превосходства над плебсом сквозило в каждом их движении. Таким персонажам несвойственны сомнения. У них на все есть совершенно правильные ответы, а всех, кто с ними не согласен, они считают пособниками режима. Причем неважно какого, потому что сами они априори против любого режима. Протест — это единственно возможная форма их существования. Это их способ самореализации. Это их способ зарабатывать на жизнь. Идеальные торпеды, готовые за денежку малую расшибать свои головы о стены.

— Теть! А, теть! — остановившаяся рядом с пикетом Джессика умильно заглядывала в глаза той самой Божене Сулеймановне Кноппс из интервью. — А чего вы хотите нах? А ты мы с братом вас слушаем, слушаем, а ни хера понять не можем.

— Мы хотим, чтобы прекратились убийства беззащитных животных! — с пафосом ответила женщина. — Мы остановим геноцид хтонических аленей!

— Вона чего! — подтянулся к разговору Зигфрид. — А более приземленные цели имеются? Ну, хотя бы для начала, пока вас в дурку не оформили?

— Мы хотели с головой сервитута встретиться, — с надеждой сказала активистка. — А то мы уже горло сорвали, а на нас никакого внимания не обращают. И к пикету никто не присоединился. Нам массовость нужна! Понимаешь, мальчик!

— Ясен хер, — солидно ответил Зигфрид. — Скопом и батьку проще бить. Сколько вам людей нужно?

— Как можно больше, — уверенно ответила та. — Я уверена, что тысячи сознательных граждан…

— Сколько человек нужно привести? — раздельно спросил Зигфрид, отсекая нетерпеливым жестом бурный поток ее словомыслей. — И сколько ты, тетя в рот, платишь за голову? Всю свою лабуду насчет гражданской сознательности оставь для малахольных гоблинов из коррекционного класса. Это сервитут нах, здесь эти сопли не канают. Итак, обозначьте цифры, сударыня.

— Ну, — возвела глаза к небесам Божена Сулеймановна, — двести человек по десятке за голову. Осилишь?

— Нет, — с сожалением покачал стриженой башкой мальчишка. — Таких долбонавтов максимум сотню найду, но по двадцатке. Им же еще налить нужно. Кто сюда трезвый пойдет! Таких на весь сервитут пятеро, и это вы и есть.

— Гони аванс на подкуп контингента, — протянула ладошку Джессика. — Алкаши сгодятся?

— Да, — обрадовалась Божена Сулеймановна. — Алкоголизированные маргиналы — это лучший вариант для организации протестного митинга. Сколько нужно денег?

— Пятьсот хватит, — милостиво кивнул Зигфрид. — Мы их в местной рыгаловке наловим, стаканчик нальем и приведем сюда. Только ты смотри, тетя, не зажми остаток! А то знаем мы вас, москвичей залетных. Так и норовите наивных провинциалов обмануть.

— Хорошо, деточка, конечно, — торопливо сказала зооактивистка и расстегнула кошелек. — Никто тебя не собирается обманывать. Приводи людей и тут же получишь остальное.

— А можно одну сотку на два полтинника разбить? — невинно попросила Джесика. — Спасибо, тетя! Дай тебе боженька здоровья и мужа богатого!

Получив монеты, дети отошли на два шага, хлопнули друг друга по ладони, поделили деньги и были таковы. Насколько я знал, рюмочная находилась в строго противоположном направлении. Карина понимающе хмыкнула. Она уже понемногу начинала привыкать к здешним реалиям.

Следующим утром мы проснулись ни свет ни заря. Огненный зимородок нетерпеливо бил клювом в стекло и переливался ослепительно-яркими всполохами. Так у этих птиц происходит за секунды перед вспышкой, когда они превращаются в ослепительный огненный шар, выжигающий пространство на пару метров вокруг. Я хотел было дробью его приложить, но нет… Нельзя его дробью. Угольно-черные глаза птички отбили любое желание пострелять. Она принесла важную весть.

— Да чтоб тебя! — открыл я окно, с испугом поглядывая на зимородка. А ну как Хозяин захочет нам свое неодобрение выказать. Только ведь новую обстановку купили.

— Приветствуем тебя, — сказали мы птичке, вольготно усевшейся на мягкую спинку кресла. Крошечные коготки с хрустом вцепились в ткань обивки, и мы с Кариной вздохнули в унисон. Но это было не самое страшное. От крошечного тельца исходило вполне осязаемое тепло. А это скверно.

— Маленький Хозяин пропал, аптекарь Вольт, — услышали мы разгневанное чириканье. — Это случилось сегодня на рассвете. И ты в этом виновен.

— Но я в это время спал, — недоуменно уставился я на птицу. — Я не был в лесу.

— Там остался отпечаток твоего тонкого тела, — птица начала наливаться багрянцем, и в комнате завоняло горелой тряпкой. — Пятеро вошли в лес, три женщины и двое мужчин. Четверо остались там навсегда. Они чужаки. Их головы излучали странное. Пятым был ты, Вольт. И именно ты украл мое дитя.

— Хозяин, клянусь, мой муж был со мной, — вышла вперед Карина. — Мой разум открыт для тебя. Проверь.

— Вы вообще представляете, какой силы маг способен на это? Кто мог снять отпечаток твоей ауры? — требовательно вопросила птица через несколько секунд, когда перестала сверлить Карину пристальным взглядом глаз-бусин.

— Маг-метаморф, — повинно опустил я голову. — Я сначала не понял, что это было. Он подошел ко мне в облике одной знакомой кошки…

— Так все-таки знакомой! — взвилась Карина. — Шмара твоя, да? Я знала, что ты кобель!

— Замолчи, глупая женщина, — прервал ее зимородок. — Сейчас это не имеет никакого значения. Мое дитя украли. Виновен твой муж, причем виновен дважды. И потому что позволил скопировать свою ауру. И потому, что сама вероятность такого развития событий была порождена именно им. Если бы не твоя жадность и глупость, аптекарь, ничего этого бы не случилось. Ты беспардонно вмешиваешься в предначертанное, и за это тебе придется нести ответственность.

— Что я должен сделать? — мрачно спросил я.

— Ты должен вернуть моего сына, — прочирикала птица. — Вернуть живым и здоровым. У тебя примерно три дня. После этого он… Впрочем, это тебя уже не касается. Ты сломал слишком много благоприятных вероятностей, чтобы доверять тебе настолько опасное знание.

— А если я не смогу этого сделать? — я проглотил тугой комок слюны.

— Тогда ты умрешь, — ответила птица. — А ты, женщина-снага, умрешь уже сегодня, если в течение часа не окажешься в Хтони.

— Ты берешь мою жену в заложники? — сжал я зубы в бессильном гневе.

— Если ты не справишься, она станет одной из сущностей Великого леса, — ответил зимородок. — Ваши дети родятся там и будут служить нам. Это и станет твоей платой за ошибку и своеволие. Хозяйка говорила тебе, что за свои решения нужно платить. А в игре с великими нельзя просто бросить карты на стол и сделать вид, что ничего не было. Идти придется до самого конца. Ставку ты знаешь. Жизнь моего сына против твоей. Судьба моего ребенка против судьбы твоего.

— А если я справлюсь? Если спасу молодого Хозяина и покараю его обидчиков? — набрался наглости я. — У всего есть две стороны. Равновесие, Хозяин! Раз есть кнут, должен быть и пряник.

— Справедливо, — неохотно ответил зимородок. — Ты подловил меня на слове, аптекарь. Награда будет весьма достойной, но при условии, что больше ты не вмешиваешься в ход событий.

— То есть, я не мешаю вам вербовать новых солдат среди людей? — совсем уже обнаглел я.

— Великий лес хочет жить, — буднично ответил Хозяин. — В его сердце заходят грязные людишки, чтобы устроить пикник. В его чащу заходят маги и вооруженные до зубов охотники, и они убивают невинных зверей. Его земной аватар нагло крадут, чтобы превратить в источник для зелий. Мы возвышаем новых детей Хтони, и они будут сосуществовать в гармонии с Великим лесом. Что в этом плохого?

— Какова конечная цель? — спросил я, но был проигнорирован.

— У тебя, женщина, осталось пятьдесят две минуты, — вместо ответа зимородок повернулся к Карине, которая стояла ни жива, ни мертва. — Если после этого времени ты не окажешься под защитой леса, то умрешь. А у тебя, Вольт, примерно три дня. Подойди и протяни руку!