— Если мокруха, то я в доле, — оживился Штырь. — На мокруху у нас в семье я заказы принимаю. Через меня платить будешь.

— Нет, не мокруха, — сказал я. — Просто скажи, чтобы зашли.

— Ладно, — насупился Штырь. — Не хочешь соседу помочь, и не надо. У этих двоих уже и так денег больше, чем у меня. Не обеднеют.

Огромный двор, закрытый от внешнего мира стеной из фундаментных блоков, полон разноцветной детворы. Человеки, гномы, гоблины, снага и даже два тролля. Они гоняют мяч, прыгают через резинку и втыкают в землю ножички. Первоклассник Гхыр крутит карусель, полную визжащей малышни. Его самого, тролля, карусель уже не выдерживает. В этом мальчишке хорошо за центнер. На балконах стоят мамаши в бигуди, болтающие с соседками, и папаши, чокающиеся с их мужьями. Неспешно обсуждаются сериалы, футбол и результат махача Селивановки с Котяховкой. Селивановка выиграла с разгромным счетом.

Пацаны из частного сектора, облепившего крутые холмы правого берега, считались отчаянными бойцами. Я думаю, причина этого кроется в их образе жизни, который мало изменился за последние четыреста лет. У Селивановки много общего с городом инков Мачу-Пикчу. И те и другие с маниакальным упорством цеплялись за крошечные клочки земли на оползающих горах и разбивали свои огороды на искусственных террасах. Зачем подобным образом жить в Воронеже двадцать первого века, я не понимал никогда, но люди в обеих моих реальностях существовали так столетиями, и выковырнуть их с этих холмов было решительно невозможно. Те из них, кто поднимал бабок, строились там же, порой закладывая подпорные стены ценой в два будущих дома.

Я зашел в подъезд, пропустив Элеонору Палну, которой уже было тяжело нести немаленький живот. В больнице она больше не лежала, да и вообще, для своего срока выглядела просто замечательно. Ей вот-вот рожать, и ее муж Чака так за нее переживал, что у него начались нарушения цикла. Приступы ярости, в которые он раньше впадал как по часам, прекратились вовсе, и мы не на шутку опасались за его здоровье. Для черного урука такая патология может закончиться очень плохо. Да и выглядел он, откровенно говоря, с каждым днем все хуже и хуже. Похудел, глаза и щеки ввалились. Он как будто живет через силу, на одном упрямстве. Странно, не пойму, чего это он нервничает. Все семьи через это проходят.

Карина встретила меня в коротеньком халатике, открывавшем для обозрения длинные, стройные ножки. Она подставила губы для поцелуя и тут же потащила меня в кабинет, к компу.

— Смотри! — показала она на экран, заполненный незнакомыми человеческими лицами. — Видишь?

— Нет, — покачал я головой.

— И я не вижу, — сказала она. — Сеть не знает такого лица.

— Ну, не ведет мужик соцсети, — пожал я плечами. — С кем не бывает. Я вот тоже их не веду. Не понимаю, для чего нужно свою физиономию на всеобщее обозрение выкладывать.

— Это кто? — показала она на фото.

— Хм, — удивился я, разглядывая себя на экране. — Нашу свадьбу выложил кто-то.

— И так почти с каждым в этом мире, — уверила меня Карина. — Где-то непременно засветишься. А этого лица в Сети нет. И это довольно странно. Не то чтобы это преступление. Ни в коем случае! Но круг таких людей весьма невелик, любимый. Не сейчас!

Это она хлопнула меня по руке, которая сама собой залезла под халатик. Не могу удержаться, когда моя жена так завлекательно наклоняется. Карина, кстати, прекрасно об этом знает. Именно поэтому она и наклоняется.

— Хорошо, не буду тебя домогаться, — покладисто согласился я, и жена уставилась на меня с искренним возмущением.

— Хам трамвайный! — только и смогла сказать Карина. — Я же специально этот халатик купила, чтобы ты меня домогался. Но пока без продолжения. Ты, любимый муж мой, должен сначала как следует помучиться. То, что мужчина получает без борьбы, им уже не ценится. Так что смотри, наслаждайся доставшейся тебе красотой и вожделей.

— Ясно, — вздохнул я. — Ужин будет? Или тоже придется мучиться и вожделеть?

— А вот ужин будет непременно, — сказала Карина. — Мужиков морить голодом нельзя. Голодный муж уйдет к соседке. Я рагу сделала. Сейчас разогрею. А кто это в дверь звонит? Ты кого-то ждешь?

— Жду, — кивнул я и пошел открывать.

Зигфрид и Джессика стояли на пороге, а их мордашки светились деловитостью, рвением и предвкушением бабок. Им уже девять, и по снажьим меркам они почти что взрослые. У нас переростков кормить не принято. Считается, что баловать подрастающее поколение нехорошо, это вредно для их последующего выживания в нашем жестоком мире. Этих двоих Штырь и Эльза еще в прошлом году сняли с довольствия. Джессика уложила волосы в две косички, став похожа на зеленокожую Уэнсдэй, а Зигфрид постригся ежиком, выскоблив затылок под ноль. У него синяя курточка, а у сестры — кислотно-желтая.

— В этом доме пахнет едой, — раздул ноздри Зигфрид. — Тетя Карина, да вы, оказывается, обалденно готовите. Зуб ставлю, это рагу с говядиной и красным перцем! Я чую запах трав Прованса. Мне кажется, кое-кто в этом доме вас не ценит.

— Да, я сделала рагу с перцем, — расцвела в улыбке моя лучшая, но всё ещё очень наивная половина. — Ты такой внимательный, Зигги. Не то что мой муж. От него слова доброго не дождешься. Садитесь за стол, детки. Только помойте сначала руки.

— Мне первому наложи, и побольше, — предупредил я. — Я их знаю. Не хочу сегодня голодным спать лечь.

— Это же дети! — возмущенно посмотрела на меня жена. — Как тебе не стыдно, Вольт! Да и я много наготовила. Думаю, еще на завтра останется.

— Накладывай быстрее, пока эти оголтелые не вернулись! — вытащил я тарелку. — И холодильник при них не открывай, а то сожрут всё дочиста. Спорим, тебе завтра снова готовить?

Карина фыркнула, неодобрительно поджав губы, и пошла сервировать стол. Через минуту Зигфрид и Джессика вышли из ванной и с утробным урчанием набросились на еду, работая ложкой с эффективностью экскаватора. Какое-то непродолжительное время слышалось только сочное чавканье, после чего тарелки опустели, и на мою жену уставились четыре глаза, в которых горел голод. Карина, не споря, положила добавку, с недоумением разглядывая внезапно опустевшую кастрюлю. Еще через десять секунд детишки прикончили и вторую порцию, после чего откинулись на спинки стульев, осматривая кухню долгим, изучающим взглядом. Поскольку ничего съедобного в их поле зрения больше не попало, они взяли по куску хлеба и, сыто рыгнув, начали ковырять в зубах ногтем. Зигфрид спросил.

— Чё сделать нужно, дядя Вольт? Батя сказал, что валить никого не потребуется. Так мы в нетерпении. Что там за работенка такая?

— Человечка одного надо пропасти, — показал я им видео и фото. — Он сейчас иногда в сервитуте ошивается. Если какую-нибудь информацию за него найдете, полтинник с меня.

— Гони лавэ, — протянула ладошку Джессика, внимательно посмотрев видео на телефоне.

— За что? — прищурился я. — Ты его видела?

— Его не видела, — подняла на меня глазки эта милая девочка. — Но я видела того, кто его грохнул. Видела и запомнила. На твоей фотке московский гусь. Ну, может из Ингрии. Но не местный, факт.

— Ты чё гонишь, коза? — изумленно повернулся к ней брат. — Это ж дядя Вольт, сосед наш. Не по понятиям его так жестко разводить.

— Жало прикуси, баклан! — оскалила крошечные клыки Джессика и протянула ему телефон. — Глаза разуй! Коньки у пациента видишь?

— Зачетные коньки, — согласился Зигфрид, покрутив в руках мой телефон. — Авалонские. Олд баланс из новой коллекции. Семьсот денег как с куста. В таких у нас на районе только бригадиры из Зоотерики ходят и залетные гуси, которые самых дорогих кошек пользуют.

— Бригадиры носят прошлогодние модели, — поправила его сестра, — а эти новьё. Их в Воронеж еще не завозили. Сюда вообще только остатки старых коллекций везут, и конские деньги за них ломят. Я, дядя Вольт, человечка сегодня в точно таких лаптях видела недалеко от твоей аптеки. Ты же знаешь, мы с братом на этой улице по магнитолам работаем. И штаны с клифтом у него были похожи, но тут я точно не скажу, не обратила внимания. А на этой фотке не он. Морда другая совсем. Если у нас на Ваях два человека одновременно в такой козырной обувке разгуливают, то можешь прямо сейчас отдать меня Маруське на консервы. Он эти колеса сто пудов с трупа снял. Кто по доброй воле с ними расстанется?