— Пинту светлого и орешков, — заказал я. Бармен покосился, но ничего не сказал. У него за спиной выцветший квадрат стены, как будто там долго висела какая-то небольшая картина, которую потом сняли.

Понемногу паб наполняется людьми и плотным шумом. Тут пьют не закусывая. Это не принято. Авалонцы, как и в моей реальности, методично надираются, давая в этом деле фору любому русскому. Я по-прежнему сижу один, больше в этом баре цветных нет. И лишь иногда я выхожу подышать на улицу, потому что дышать в самом баре просто нечем. Мусорные баки за пабом уже переполнены. Из них торчат картонные коробки из-под пиццы, жирные салфетки и целые ведра окурков. Чайки, эти крылатые крысы Лондона, раздирают пакеты клювами, разбрасывая мусор по асфальту. На тротуарах появляются лужи мочи и блевотины. Группы мужчин в ботинках на толстой подошве выходят курить: строители, курьеры, водители фургонов, только что отработавшие свои смены. Говорят они уже не мирно. Голоса выше, а жесты резче. Кто-то кого-то задевает плечом, случайно, специально, разницы уже нет. Спор закипает за секунду. Слово за слово, и вот за этим следует первый толчок, летящее в урну тело, крик «Ты, кто такой, на хер⁈». Вышибала вылетает из дверей, как пробка из бутылки шампанского. Он разнимает драку, и через минуту всё стихает, чтобы через четверть часа начаться снова. Уже человек десять подошли ко мне и показали пятно на стене. Там еще недавно висела табличка, сообщая, что низшие расы в этом заведении не обслуживаются. Но сейчас ее сняли. Толерантность внезапно наступила, йопта. И те самые люди, которые раньше цветных презирали, теперь их любят всей душой.

— Пойду-ка я из этого гадюшника, — осенила меня внезапная мысль. — Туристическим колоритом я напитался по самую макушку. Хорош. Тут сейчас форменный дурдом начнется.

Да, я не ошибся. Одиннадцать вечера — это пик разгула. У стен пабов теперь не просто мусор, а настоящая свалка: растоптанные сэндвичи, осколки стаканов и раздавленные банки. На углу парень спустил штаны, друг удерживает его за рукав, тщетно пытаясь оттащить в тёмный переулок. На скамейке храпит бесформенная фигура в капюшоне. Этот человек спит? В отключке? Умер? Этого никто не проверяет. Рядом валяется женское тело, лицом вниз, а мимо равнодушно проходят пары с жирными лепёшками в руках, перешагивают не замедляясь.

У паба с дурацким названием «Джекил и Хайд» собирается кольцо зевак — человек двадцать, с кебабами и пластиковыми стаканами. Внутри двое мужиков катаются по мокрому асфальту. Один уже рассек другому бровь. Кровь течёт по щеке, смешиваясь с пивом и дождевой водой. Брызги летят на кроссовки первого ряда зрителей. Кто-то кричит: «Вызовите полицию!», но никто не звонит. Вышибала разнимает их короткими ударами, хватает обоих за шкирки и вышвыривает на проезжую часть. Через пять минут они уже сидят на бордюре, обнявшись, и оба что-то поют. У одного из носа всё ещё течёт. Из магазина напротив выходит полицейский патруль. Двое копов пытаются поставить на ноги девушку в порванных колготках. Она не помнит, где живёт. Она плачет, размазывая тушь по щекам, и сжимает в кулаке чужой галстук. Вокруг — горы мусора, а пустой пакет чипсов летит по ветру, как маленький парашютист-неудачник.

Это уже не улица, это поле боя. Вдоль главной артерии района через каждые тридцать-сорок метров лежат тела. Не бомжи, нет. Это самые обычные люди: парень в офисной рубашке, свернувшийся калачиком у дверей стоматологической клиники; женщина в дешёвом платье, распластанная на автобусной остановке; мужчина лет пятидесяти в жилете с логотипом стройфирмы. Он лежит на спине посреди тротуара, рот открыт, рядом симпатичная лужица блевотины. Кто-то уже вывалился из паба и уснул прямо на ходу, впечатавшись лицом в стену. Никто никого не трогает. Местные жители давно научились автоматически обходить эти спящие тела. Это как лава: она застывает там, где остановилась.

Я аккуратно перешагнул через очередное тело и открыл тяжелые двери отеля. Портье молча положил мне ключ от номера. Бедно, но относительно чисто, — так я бы охарактеризовал свое временное жилище. Двуспальная кровать, потертые дорожки и занавески, скрывающие от постояльцев уличное безобразие. Я со стоном улегся на кровать, все еще пахнувшую разгоряченными телами и уставился в закопченный табачным дымом потолок. Хорошо-то как!

Я полежал немного, а потом встал и стянул брюки. Теперь самое неприятное. На внутренней стороне бедра, максимально высоко, у меня приклеены пластырем несколько флаконов с концентратами зелий. В это место никто и никогда не полезет в аэропорту, кроме тех случаев, когда человека раздевают догола. Я с шипением оторвал пластырь, на котором остались выдранные волосы, и выставил на тумбочку узкие стекляшки, похожие на пробники духов, какие иногда прикрепляют к дамским журналам. Одна бесцветная, две зеленых, две лазурно-голубых и одна черная, как египетская ночь. Я убрал их в небольшую сумочку через плечо, а потом достал из кошелька заточенную монету. Пластиковая панель на стене отошла, а под ней обнаружилась небольшая ниша. Это закладка для агентов.

— Что тут у нас? — бурчал я. — Паспорта? Без надобности. Все равно на фото рожа не моя. Ствол и патроны? Берем. Деньги? Ломаем пополам не пересчитывая. Зелья? Оставляем. На них маркировки нет. Не знаю, что это такое.

Я прикрепил панель на место, чувствуя себя настоящим Джеймсом Бондом, или как он в этой реальности называется… Забыл… дурацкое эльфийское имя. Я включил телефон и зашел в Эхо. Карины там не было с самого утра. Странно. Если девушки нет в соцсетях столько времени, то она либо вне зоны покрытия сотовой связи, либо умерла. Скорее первое, потому что маячок продолжает движение на север. От скуки я начал листать ленту.

— Новости Воронежа, — прочитал я. — О! Позапрошлую статую Котенка с улицы Лизюкова, торжественно водруженную на постамент, снова украли, а на ее место вернули статую номер четыре, оперативно найденную милицией Чижовского околотка. Туристы не заметили замены. Городская управа уверяет, что запас котят у нее достаточный.

— Ввиду отсутствия в бюджете денег для ремонта ямы на улице Хользунова было принято решение превратить ее в горнолыжный курорт. Городская управа объявила открытый конкурс для инвесторов…

— Стада аленей начали кормиться на свалке около сервитута ВАИ. Федерация гоблинов заявила городским властям решительный протест и требует отогнать конкурентов…

— Городское управление здравоохранения объявило открытый конкурс на закупку хтонических сыроежек для интерната престарелых и инвалидов. Выяснилось, что после употребления грибного супа смертность в лечебном заведении упала на сорок процентов, а индекс удовлетворенности поднялся втрое. Профессор Зайцев поясняет…

— Воронежский мясокомбинат с тревогой отмечает участившиеся нападения на свои фирменные магазины. Эта сеть реализует теперь исключительно ферментированные продукты. Новинка вызвала восторг среди гоблинского населения, но разъяренные местные жители требуют переноса торговых точек и учета розы ветров при их размещении. Ведущий технолог завода Элеонора Павловна Чакова поясняет, что наличие в этих продуктах витаминов группы Б делает их весьма полезными и для представителей иных рас. А запах можно и потерпеть.

— Район улицы Острогожской был обесточен на трое суток после того, как двое злоумышленников сняли кабель с линии электроснабжения. Специалисты Горэлектросети недоумевают, так как напряжение данного участка составляло тридцать киловольт. Арестованные по горячим следам мальчик и девочка из народа снага-хай показаний не дадут, так как сбежали из камеры предварительного заключения, обыграв охранника в карты. Игра велась на щелбаны, и теперь сотрудник правоохранительных органов госпитализирован с закрытой черепно-мозговой травмой. Его жизни ничего не угрожает, но он все еще без сознания.

— Рюмочная «Лучшее бырло на районе» объявила праздник по поводу своего юбилея. Сто дней без единого летального исхода! Бармен Петрович в своем интервью пояснил, как им удалось добиться такого выдающегося достижения. Общественность сервитута ходатайствует о присвоении труженику торговли почетного звания «Ветеран труда».