«Полковник опричной жандармерии Аверченко Петр Петрович», — прочитал я на двери, прежде чем меня туда завели.

В кабинете пахло мастикой для пола, дорогим табаком и властью. Высокие стрельчатые окна выходили во внутренний дворик, а плотные шторы были задернуты неплотно, так, чтобы на сукно стола падал треугольник сентябрьского света.

Мебель здесь стояла тяжелая, словно вросшая в дубовые панели стен. Справа от стола расположился массивный сейф, заляпанный сургучными каплями прошлых опечаток. Слева — стеллаж с книгами, которые, судя по золоту переплетов, никто и никогда не читал. Сам стол — гигантская «конторка» с зеленым сукном, вытертым на том месте, где лежит сгиб правого локтя. Телефонных аппаратов здесь целых три, и один из них — с гербом вместо диска.

Позади кресла висел портрет государя Иоанна Иоанновича в тяжелой рамке. Левый глаз его величества смотрел чуть выше головы сидящего, а правый — в сторону еще одного портрета, расположенного на противоположной стене. Там был изображен тоже он. Два нарисованных государя сурово смотрели друг на друга не моргая.

Сам хозяин сидел в кресле. Пепельница на журнальном столике была переполнена. Два дымящихся окурка тлели в ней, пуская синие струйки к потолку, где тускло горела люстра с четырьмя лампами из пяти. Петр Петрович как раз прикуривал одну от другой. Нервничал, видимо, бедолага. И да, это именно тот, с седыми висками. Битый такой волчара, который распотрошит меня, если захочет, минут за пять. Знаю я эту породу. Служат такие не за страх, а за совесть. Взяток не берут, за державу обижаются, но власть употребить на собственную пользу могут. В меру, правда, потому как идейные.

— Кури! — протянул он пачку.

— Не курю, — отрицательно покачал я головой.

— Вольт, — с непонятным выражением на лице произнес полковник. — Аптекарь из сервитута ВАИ, постоянно находится в центре всех событий и влипает во все дерьмо в зоне его досягаемости. Особые приметы: есть прическа на голове, мозги в голове, не бухает и не курит. На снага-хай похож так же, как я на тролля. Вылечил девочку от рака, причем даже денег за это брать не хотел. Потому как отца ее знал. Сентиментален, но характер имеет нордический. Попаданец из того самого мира, где День Победы 9-го мая празднуют. Дурацкий мирок, кстати. У нас вот Бисмарк по пьяному делу в крещенской проруби утонул на глазах у сотен свидетелей. А ваши менталисты ушами прохлопали. Ах да! У вас же их там нет… И самое главное, у этого Вольта есть путевка в Авалон…

— Не поеду, — помотал я башкой.

— Еще как поедешь, — спокойно ответил полковник. — Побежишь, теряя тапки, сынок. И даже спасибо мне потом скажешь.

— Ну и как вы меня заставите? — усмехнулся я. — Я преступлений не совершал.

— Зато соседи твои совершали, — спокойно парировал он. — Урук Чака поедет пожизненно киркой махать в урановую шахту. Жена его гражданская Элеонора за соучастие поедет на поселение. А она ребенка ждет, между прочим. Они пожениться хотят. Ганс Штанмайер и весь его автосервис в полном составе получат по десятке за продажу краденых машин. Штырь и Эльза в подвале хранят тушенку из человечины. За это срок положен. Мать с отцом сядут, а их дети в приюте жить станут. Гоблины из 94-й, 33-й и 67-й тоже по тяжелым статьям пойдут. Убийство, людоедство. Между прочим, некий технолог мясного производства консультировал их по правильной заготовке трупов. Мне продолжать? Там еще материал есть, на половину дома.

— Да это бандиты были, — сжал зубы я. — Они меня убить хотели!

— А я с этим и не спорю, — покладисто ответил полковник. — Дрянь-людишки, туда им и дорога. Мы бы и пальцем не пошевелили ради них. Только Твердь чище стала. Это ведь ты в сеть рецепт противоракового зелья выложил? Похвально, Дюдюка Барбидокская, весьма похвально. Человеколюбиво даже. Но ты понимаешь, Вольт, только государство имеет право на насилие. Это его исключительная прерогатива. А то, что сделали вы, называется самосуд, и подлежит наказанию по всей строгости.

— Но не всегда, — понимающе усмехнулся я. — Своим — все, остальным — закон. Так ведь, господин полковник?

— Не так, — покачал он седой головой. — Мы так не живем, Вольт, что бы ты себе ни вообразил. Мы державе служим и государю. Именно в таком порядке. И тебе придется послужить, если ты не хочешь, чтобы все эти люди и нелюди из-за тебя на срок отъехали. Ну что?

— Хрен с вами, согласен, — скрипнул я зубами. — Что делать-то нужно?

— Тебе скажут, — заявил полковник. — Готовится операция по вызволению гражданок нашего богоспасаемого государства. Да ты этих девочек знаешь. Одну уж точно. Ту, которая к тебе неравнодушна… была…

— Маринка? — удивился я. — Что-то я особенной любви не заметил. Она меня отшила так, что никакого желания ее видеть нет.

— Это последствия внушения, — пояснил Петр Петрович. — Им с ней пришлось дольше всех работать. Как только смогли всех близких из сердца вытравить, так сразу и отправили в Авалон.

— Почему вы раньше это не пресекли? — спросил я. — Ведь видно было, что поганка какая-то. С самого начала понятно.

— Доказательств не было, — развел тот руками. — Школы моделей открывать не запрещено. Особенно в рамках дружбы с государством, которое с нами не слишком дружно. Культурный обмен, который протолкнули люди в очень высоких чинах, и с очень голубой кровью. Где-то эти школы смогли свернуть. Например, Пепеляев-Горинович в своем Полесье. А тут это некому сделать оказалось. Воронеж отправил десяток девушек на Авалон, и еще несколько городов готовятся.

— Пошлите туда кого-нибудь другого! Почему я?

— Потому что на Авалон сейчас почти невозможно попасть, — пояснил полковник. — Впускают туда крайне неохотно, и только по таким вот приглашениям. Твое после смерти госпожи атташе как раз действительно. Это была первая причина. Вторая: ты знаешь язык, а это нечастый навык. Авалонский у нас особенно не требуется. И причина третья: ты можешь ходить в Хтони. Именно это тебе и придется там делать. Комбинация этих трех факторов просто не оставляет нам выбора.

— Почему их не вытащили раньше? — спросил я. — Вам на них насрать было? Для чего они там? Биоматериал?

— В точку, биоматериал, — полковник пустил в потолок густую струю дыма. — Ты и впрямь не дурак, попаданец-снага. А не вытащили, потому что не все понимали. А теперь, благодаря тебе, понимаем гораздо больше. Мы не можем позволить им использовать девушек для этой цели. А они скоро пустят их в дело, раз Инвитари Лауранна погибла.

— Что за цель? — спросил я, и полковник вместо ответа бросил передо мной тяжелый картонный веер.

Десятки фотографий, разложенные по годам. Совсем юная девчонка, хорошенькая, как куколка. У нее странно знакомое лицо, но я ее точно раньше не видел. Я бы запомнил, уж очень яркая. Вот она чуть старше, а вот еще старше. Вот она лет тридцати, налитая зрелой женской красотой. А вот она начала стареть, а потом стареть все больше и больше. С последней фотографии на меня смотрела хириль, директриса школы «Галадриэль».

— Сколько между первой и последней фотографиями лет? — спросил жандармский полковник. — Как думаешь?

— Лет шестьдесят-семьдесят, — уверенно ответил я.

— Пятнадцать, — откинулся он на спинку. — Этой женщине сейчас тридцать два года.

— Да ладно! — у меня даже челюсть отпала. — Ей же на вид лет сто!

— Сами долго этого понять не могли, — поморщился полковник. — Наблюдали ее эволюцию и удивлялись. Думали, прогерия у нее. Есть такая болезнь, когда человек стареет быстро. А потом узнали, что таких женщин несколько. А потом начали открываться эти школы. Вот как-то так.

— Так что же это происходит? — вытер я вспотевший лоб. — Получается, Маринка вот так же сгниет за десять лет?

— Гораздо быстрее, — невесело усмехнулся полковник. — Если на ее лбу уже стоит печать-трискелион, жить ей остался год, максимум два. Не больше. Эту хириль лорды эльдаров пощадили, она им хорошо послужила. А вот толпа красавиц, которых привезли в Авалон — это просто мясо, расходный материал.