…Да, он будет точить и скоблить сувель изнутри, пока она не превратится в огромную поющую чашу. Потом натянет на нее шкуру оленя, которого со всем почтением убьет своими руками. А затем разрисует шкуру. Долгое и кропотливое это дело. Шутка ли – нарисовать все тропы, что ведут из земли предков в мир живых и дальше, в горние уделы богов, и нигде не ошибиться!

И лишь тогда он переселит в бубен прежних сайво и пригласит новых. В первую очередь, пожалуй, нужно найти сайво-разведчика…

Безымянный нойда работал, размеренно налегая на рукоять ножа. Иногда он бросал быстрый взгляд в сторону – на Лишнего. Напрасный близнец сидел неподалеку – присматривал за костерком, негромко наигрывая на варгане. Вокруг него нойда видел и чуял множество лесных духов. Они всегда слетались на игру Лишнего, словно мотыльки из сырого, темного осеннего леса – на яркий, живой огонь…

Взгляд у Лишнего был отрешенный. Он дергал язычок с уже привычной сноровкой – быстро научился! Однако мыслями явно был далеко. Парень смотрел вдаль, сквозь деревья, сквозь розовеющее небо…

Нойда ощутил укол недовольства.

«О чем он думает? Почему все время молчит?»

В последнее время он не узнавал своего помощника. Уж слишком быстро менялся юноша. Поначалу перемены радовали нойду. Из бессловесного, ко всему равнодушного, покорного раба тот понемногу превращался в доброго, надежного, преданного друга, который всем сердцем полюбил названого старшего брата.

Это и трогало, и немного беспокоило Безымянного нойду. Он был очень нескор в привязанностях. Много лет он провел в полном одиночестве, не желая другой участи и никого не подпуская близко. Страшная память о прошлом ограждала от новых связей даже лучше, чем бродячая жизнь и участь изгоя. Сирри, его первая любовь, обернулась мучительной, незаживающей раной. Учитель, родичи – все погибли по его вине, и эта вина была неискупимой… Нойда не хотел, чтобы подобное повторилось. Однако, сам себе не признаваясь, чувствовал, что готов открыть сердце славному парню. Он учил Лишнего играть на варгане, поражался его понятливости, начинал понемногу передавать шаманские знания… Даже подумывал сделать учеником…

И, судя по всему, хорошо, что не спешил.

После того как Лишний заглянул в священное зеркало Суур-Ку, он как будто разом повзрослел и замкнулся. Казалось бы, прошел такой долгий, непростой путь от мертвенного равнодушия к горячей преданности названому брату – и вдруг…

Лишний стал задумчив, скрытен. Будто отгородился от наставника незримой стеной. Какая-то мысль томила его, не давая покоя ни днем ни ночью. А какая – не говорил.

Что он увидел в зеркале? Что так перевернуло его душу?!

Нойду расстраивала и сердила эта скрытность. Он досадовал еще и на себя. «Дурак я, – мелькали горькие мысли. – Открытое сердце хуже открытой раны. Да чтоб еще раз я кого-то пригрел… Да ни в жизнь…»

Впрочем, виду он не подавал.

– Старший брат, – Лишний поймал взгляд саами, поднял голову. – Куда мы пойдем дальше?

– В Новый город, – ответил нойда с недоумением, ведь все было обговорено не раз. – Потом, верно, на Коневицу…

Лишний не дослушал:

– Далеко ли до Нового города?

– Нет. Дня три пути.

– А есть ли возле Нового города святилища Волозь-Шкая?

– Не ведаю, – ответил нойда, все больше удивляясь расспросам. – Скорее, там славят Велеса, лесного бога словен. А что?

– Так, ничего. – И Лишний снова заиграл на варгане.

«Зачем спрашивал?»

Саами поглядел на свои ладони. За несколько дней трудов на них успели вырасти новые мозоли, которые уже полопались и засохли.

– Ступай, готовь завтрак, – сказал он.

Лишний спрятал варган и послушно удалился.

Нойда проводил его взглядом, вздохнул и покинул освященный круг. Подошел к лежащей под березой сумке и достал колотушку от старого бубна.

– Совет твой нужен, Вархо, – тихо проговорил он, одной лишь волей призывая беспокойного сайво. – Что с Лишним?

«А что с Лишним?» – эхом ответил равк.

– Он меняется! Может, из мира духов ты видишь нечто, мне недоступное?

«Да нет… Ничего такого не вижу…»

– Почему Лишний меня расспрашивал о Волозь-Шкае? Зачем ему в Новый город? Что он скрывает? – И само сорвалось с губ: – Он что-то задумал…

«Ну, скрывает, а ты-то чего кипишь, как котелок у нерадивой хозяйки? – отозвался Вархо. – Хе-хе! Ты что, завидуешь ему?»

– Я?! – нойда изумленно уставился на колотушку. – Почему я должен завидовать несчастному мальчишке?

«Потому что из него может выйти ведун куда сильнее тебя, братец, – насмешливо ответил равк. – И ты сам это видишь. Уже сейчас все ясно. А повзрослеет – и всю славу у тебя переймет. Конечно, он пока ничего не умеет, но это дело поправимое… Может, убьем парня прямо сейчас? Покуда не поздно?»

– Что за чушь! – воскликнул нойда с возмущением.

А потом умолк, нахмурившись. Вспомнил свое великое превращение и полный страха взгляд учителя Кумжи. Безымянный был тогда совсем мальчишкой, но отлично понял значение взгляда старика. «Новорожденный шаман сильнее тебя, – точно так же шептали учителю духи. – Убей его сейчас, покуда можешь…»

– Да, я тоже вижу: у него сильный дар, – проговорил он. – Но дело-то не в этом. Это все огненный дух, я уверен. Он меняет парня изнутри. Зачем Лишний только сунул нос в мой кошель? А теперь не хочет говорить, что ему показало Суур-Ку…

«И что? – Вархо, словно нарочно, взялся злить его. – Он тебе не холоп, ты его сам братом назвал. Не хочет – не говорит. Захочет, вообще уйдет от тебя. Сдается мне, ты привык считать его говорящей домашней утварью…»

– А ну тебя к болотным шевам!

«И меня, кстати, тоже».

Нойда молча засунул колотушку поглубже в сумку и принялся бережно заворачивать сувель в овечью шкуру.

«Зазнался ты, братец великий нойда!»

– Сделаю себе новую колотушку, – посулил саами. – Правильную: из лосиного рога, без болтливого упыря внутри!

Большая деревня Щеглицы, в двух днях пути от Нового города, долгое время считалась благословленной всеми богами сразу. Местных жителей прозывали щеглами. В родстве они были с веселой певчей птицей или нет – но жили всем соседям на зависть.

Славились щеглы в первую очередь невероятной удачливостью. Для начала, деревню свою они устроили в красивом и удобном месте – в речной долине, богатой пашенной землей и лугами, под высокой горой с целебным источником, в окружении светлого ягодного леса.

Чем не благодатное место? Старики отличались бодростью, жены – плодовитостью, парни – силой и удалью, а девки считались самыми пригожими, звонкоголосыми и трудолюбивыми во всей новогородской земле.

И ремесла здешние все нахваливали. Дела в руках умельцев спорились, а лентяям и дуракам просто везло.

Одним словом, всем казалось, что боги словенские смотрят на Щеглицы и улыбаются. Как будто в одном отдельном уголке новогородских земель все еще жил добрый и щедрый золотой век, когда миром правил Бог-Солнышко, гроза не была битвой, а земля давала урожай сам-сто даже по берегам студеного моря Нево.

Так что, когда жители Щеглиц вдруг начали внезапно умирать, некоторые соседи даже позлорадствовали.

– Хорошо жить в почете, да отвал велик! – приговаривали они. – Богатому сладко естся, да плохо спится!

Щеглы между тем продолжали один за другим отправляться за Кромку. Что ни месяц – кто-то уходил к предкам до срока. Заподозрили было моровую язву – но нет. Никакой связи между смертями не наблюдалось, все были случайными и нелепыми. Погибали от ночного угара, от внезапной хвори… Пришибали товарища в пылу ссоры, упивались насмерть на поминках… Тонули в речке, пропадали в лесу, падали с крыльца, давились репой… Бортника до смерти закусали пчелы – это ли не явная немилость высших сил?

Скоро соседские сплетни замолкли. Если и продолжались, то лишь шепотом. Не накликать бы! Кое-кто уже начал задумываться о том, чтобы перебраться подальше от прежде процветающей деревни. Всем стало ясно: Щеглицы прокляли. Кому-то могущественному и недоброму счастливая деревня намозолила-таки глаза.