Пусть этот напыщенный болван из транспортного управления корчит из себя большую шишку. Все равно ни к кому другому, он, штандартен-оберюнкер Отто Скорцени, сейчас все равно обратиться не мог. Подрастерял все связи.

— Мне нужна помощь, — сказал Скорцени. — Я хочу узнать, как можно переправить человека в Москву.

— В Москву? — Леман удивленно поднял бровь. — Опять! Зачем?

— Это не важно. Важно, что человек должен оказаться там. И желательно быстро.

Гауптштурмфюрер пригубил кофе.

— Я попробую снова, — сказал он. — Хотя, как я вам говорил в прошлую нашу встречу, советская контрразведка работает прекрасно. Любой неверный шаг, и ваш человек окажется в подвале на Лубянке.

— Может это мне как раз и нужно, — ответил штандартен-оберюнкер. — Скажите главное, вы знаете способ?

— Через Швецию, — тихо сказал Леман. — Есть один консул в Стокгольме. Берет деньги и не задает вопросов. Он может выдать шведский дипломатический паспорт любому. А из Стокгольма в Москву человек с этим паспортом может быть отправлен в качестве дипкурьера.

— Это надежная схема?

— Ничего не бывает надежно на сто процентов, но этот вариант — из лучших.

Скорцени кивнул.

— Организуете?

— Организую. Документы, явки, транспорт, но мне нужно время.

— Сколько?

— Хотя бы неделя.

— Я столько ждать не могу, — проворчал штандартен-оберюнкер и наклонился ближе. — Через три дня мой человек должен быть в Москве.

— Три дня? — удивился гауптштурмфюрер. — Это будет стоить недешево.

— Деньги будут.

Вилли Леман допил кофе, встал, надел шляпу.

— Ждите, — сказал он. — Я дам вам знать.

7 ноября 1941 года, Западный фронт, район Франкфурта-на-Одере.

В ночь на седьмое ноября прекратилась канонада. Тишина давила на уши после недель непрерывной пальбы. Я вышел из блиндажа под снегопад. Белые, крупные хлопья падали на броню танков, остывающие стволы пушек и фюзеляжи самолетов.

— Почему тихо? — спросил у Маландина.

— Во исполнение вашего приказа, Георгий Константинович, — ответил он.

— Да, верно. Заработался я что-то. Пойду посплю.

В девять утра я отправился в расположение 47-й армии. Лелюшенко приказал построить 4-ю стрелковую дивизию для награждения отличившихся. Вместо трибуны поставили кузовами в стык два грузовика, обшив красной тканью с транспарантом.

«ДА ЗДРАВСТВУЕТ 24-Я ГОДОВЩИНА ОКТЯБРЬСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ!»

— Товарищи красноармейцы и командиры! — заговорил Лелюшенко и голос его разносился над полем. — Двадцать четвертая годовщина Великой Октябрьской Социалистической Революции застала нас на немецкой земле. Мы идем на Берлин. Мы победим!

— Ура! — ответили бойцы.

Командарм в новехоньких погонах на шинели, уступил место на трибуне мне. На этот раз я не стал толкать длинных речей. Хватило и того, что я сказал на партийном собрании. Да и сейчас важнее было произнести то, что просил меня передать вождь.

— Здравствуйте товарищи командиры и бойцы!

По полю прокатилась громовое приветствие.

— Поздравляю вас с двадцать четвертой годовщиной Великой Октябрьской Социалистической Революции! Ура, товарищи!

— Урааааааа! Урааааааа! Урааааааа!

— Позвольте также передать вам поздравления от имени и по поручению товарища Сталина!

Тут уж откликнулись так, что, наверное, в Рейхсканцелярии было слышно. А если нет, так скоро услышит немчура, как идут в атаку советские штурмовые роты. Тошно станет. Впрочем, в этой версии истории фюрер, наверняка, сдриснет, не дожидаясь конца.

После речей, началось награждение. Награждали не только орденами и медалями, но и выдавали погоны. И еще дивизии присвоили звание гвардейской за героическое отражение попыток немцев деблокировать познанский гарнизон.

— Говорят, в Москве сегодня парад, — сказал мне Лелюшенко. — А у нас хоть и митинг, но тоже хорошо.

— Еще бы не хорошо, — сказал я. — Хорошо, что мы стоим под Берлином, а не они — под Москвой, Дмитрий Данилович.

— Дело прошлое, Георгий Константинович, но, признаться, были у меня такие мысли, когда они врезали по нам в июне.

— У немца силы много и ума хватает, но нам удалось застать его врасплох, — сказал. — Два года он наступал. На то, чтобы взять некоторые страны Европы, у всех этих фон Боков, фон Леебов и прочих Гёпнеров, ушло всего ничего. Вот и у нас, они думали, будет также, а не вышло…

— Говорят, это вы, Георгий Константинович, уговорили вождя эвакуировать заводы и население из прифронтовой зоны.

— Не уговаривал, убедил.

— Все равно, спасибо.

— Ладно! — отмахнулся я. — Историки разберутся, кто кого и в чем убедил… В общем так, Дмитрий Данилович, сегодня в семь вечера намечается банкет для высшего комсостава. Приглашаю.

— Спасибо, обязательно буду.

Москва, ГРУ, кабинет начальника. 8 ноября 1941 года.

Радиограмма «Брайтенбаха» была принята в Москве в три часа ночи, расшифрована через полчаса и лежала на столе начальника 5-го Главного управления государственной безопасности НКВД СССР.

Павел Михайлович Фитин, возглавлявший разведку с 1939 года, человек, первым назвавший вождю точную дату начала войны, прочитал донесение дважды. Откинулся на спинку стула, протер уставшие глаза.

«Брайтенбах» — это был псевдоним Вилли Лемана, гауптштурмфюрера СС, ценнейшего агента советской внешней разведки, служившего в самой сердцевине Гестапо. Он работал на Советский Союз с 1929 года.

Летом 1941-го именно Леман назвал точную дату нападения Германии на СССР — 22 июня, в три часа утра. Потом помог предотвратить посягательства на безопасность семьи Маршала Жукова, фактически передав посланного Мюллером агента в руки Грибника.

Немного подумав, Фитин вложил в папку расшифрованное сообщение и направился в кабинет народного комиссара государственной безопасности. Накануне окружения Берлина, Берия, как и другие наркомы, не спал.

— Лаврентий Павлович, — сказал начальник внешней разведки. — «Брайтенбах» сообщает, что «Франц» готовит операцию по переброске своего человека в Москву. Цель ликвидация «Старого». Способ переброски, в качестве дипкурьера из Швеции.

— «Старый» — это Мюллер? — спросил нарком.

— Совершенно верно.

— Думаю, будет полезно, если это покушение удастся, Павел Михайлович. Вы меня понимаете?..

— Понимаю, товарищ нарком. Неплохо бы подключить кого-нибудь из контрразведки.

— Майор госбезопасности Кривцов сгодится?

— Вполне.

Берия снял трубку, приказал:

— Кривцова ко мне!

Майор госбезопасности вошел через минуту. Видимо, находился неподалеку, что совсем не удивительно. Если сам нарком не спит, его подчиненным тем более не положено.

— По вашему приказанию, товарищ народный комиссар, майор государственной безопасности Кривцов явился!

— Поступаете в распоряжение товарища Фитина, — коротко сказал тот.

— Есть, товарищ народный комиссар государственной безопасности.

Фитин сразу повел Кривцова себе в кабинет. Приказал адъютанту принести чаю. Нужно было поддержать утомленный бессонными ночами мозг. Вскоре на стол, между двумя кожаными креслами, предназначенными для отдыха, был поставлен поднос.

На нем красовался заварочный чайник, два стакана в мельхиоровых подстаканниках, корзинка с пряниками, две розетки с вареньем, сахарница. Благодаря своевременно принятым мерам, страна не испытывала недостатка продовольствия.

— Вот у меня какое к вам дело, товарищ Кривцов, — начал Фитин, предпочитавший обсуждать важные вещи в неформальной остановке. — От нашего агента в Берлине поступило сообщение, что «Франц» перебрасывает в Москву своего человека.

— Разве «Франца» уже выпустили?

— И даже повысили до звания штандартен-оберюнкера.

— Высоко взлетел, — усмехнулся майор госбезопасности. — И с какой же целью он забрасывает к нам своего агента?

— Ни много, ни мало, с целью уничтожения самого Папаши. Агент летит из Швеции, в качестве дипкурьера.