Рядом оказались две маленькие коробочки, в них оказались Золотая Звезда Героя Советского Союза и орден Ленина. Хорошая добавка к моим прежним наградам, которые, впрочем, не часто доводилось надевать.

— Красивые, — хмыкнул я, имея в виду погоны. — Аж глаза слепит.

— Примерить бы надо, товарищ Маршал, — снова подал голос сержант.

Я вынул из коробки маршальские погоны и приложил к плечам своего старого кителя. Начштаба крякнул одобрительно. А вот ординарец, наоборот, вздохнул, разводя руками. Я спросил у него:

— Что не так, Иван?

— Да китель к ним не подходит, Георгий Константинович. Да и обносился весь… Новый бы надо…

— Ну вот немца разобьем, тогда и о кителе новом подумаем, — сказал я, снимая погоны.

— Ничего, товарищ командующий, организуем, — сказал Грибник. — Пусть интендантская служба расстарается.

Я махнул рукой. Не самое это сейчас главное. Мой предшественник получил погоны в 1943 году, после Курской дуги, как и все остальные. Я же, в этой версии реальности, в 1941-м, и под стенами Франкфурта-на-Одере. Разница существенная.

— Трофимов, — сказал я, укладывая маршальские погоны в коробку. — Забери эту красоту. Храни, покуда новый китель не сошьют.

— Есть, товарищ Маршал.

Ординарец осторожно закрыл крышку, завернул коробку в брезент, сунул ее в мой чемодан, до этого не слишком набитый и поволок следом за мною к штабу. На краю аэродрома был небольшой дом, его-то и оборудовали под штаб.

На западе догорал закат, багровый, как пролитая кровь. Впереди, за горизонтом, угадывалось зарево — там горел Берлин. Наши «Пе-2», американские «летающие крепости», английские «Ланкастеры» утюжили столицу Рейха день и ночь.

— Товарищ маршал, — обратился ко мне Маландин, получивший новые сводки. — Уточненные данные от разведки. Немцы стягивают к Берлину до миллиона солдат. Танки, артиллерия, авиация. В городе спешно организуется народное ополчение — фольксштурм. Город превращают в крепость.

— Ничего, — ответил я. — Мы брали крепости и покрепче.

— А вы не могли бы, Георгий Константинович, сказать об этом, выступив перед командирами на партийном собрании? — спросил начштаба. — Сегодня, а два часа назначено.

— Хорошо, Герман Капитонович, только коротко.

В назначенное время я вошел в одну из комнат того же здания. Присутствующие командиры вскочили. Я смотрел на этих отличных мужиков, талантливых полководцев, во многом благодаря уму и выучке которых мы так быстро продвигались к логову врага.

— Товарищи офицеры, — начал я. По комнате прокатился гул. Все знали о решении ГКО и правительства, но слово пока еще было непривычным. — Да, я не оговорился. Мы все теперь офицеры, как наши предшественники из Русской армии, когда-то освобождавшие не только Родину, но и Европу. Мы с вами прошли от Минска до Варшавы, от Варшавы до Познани, от Познани — до Одера. До Берлина осталось восемьдесят километров.

Красные командиры, а теперь советские офицеры молчали, внимательно меня слушали. И по этой внимательной тишине я понял, что начштаба прав, нужно иногда выступать перед людьми, разъясняя нравственную суть происходящего, а не только приказы отдавать.

— Я не буду говорить, что будет легко, товарищи, — продолжал я. — Не будет. Немцы, верные своему фюреру, вспомнят о тевтонском рыцарстве, прусском духе и прочей чепухе, и будут драться до последнего. И все-таки мы их победим. Потому что мы — Рабоче-Крестьянская Красная Армия. Потому что мы наследники Вещего Олега, Александра Невского, Дмитрия Донского, князя Пожарского и гражданина Минина, Петра Первого, Александра Суворова, Михаила Кутузова. Мы продолжатели дела Ленина и Сталина. За нами вся наша страна. Весь наш великий народ.

— Ура! — крикнул кто-то.

— Ура! — подхватили остальные.

Я поднял руку, и крики стихли.

— В настоящий момент, войска Западного фронта должны прорвать линию обороны противника и не давать ему покоя, покуда войска соседних фронтов не завершат окружение немецкой столицы. И когда это будет сделано, начнем общий штурм, который завершится поднятием нашего знамени над фашистским Рейхстагом.

Офицеры снова закричали «Ура» и даже зааплодировали. Я знаком дал понять, что пора переходить к обсуждению повестки собрания. Сказанное было занесено в протокол. Начали выступать другие участники, но меня вызвали к телефону.

— Товарищ Маршал, — связист протянул трубку, сказал: — Москва. Товарищ Сталин!

Я взял трубку, поздоровался и сказал:

— Слушаю, вас товарищ Верховный главнокомандующий.

— Вы получили мой подарок, товарищ Жуков? — спросил вождь. — С погонами и наградами…

— Получил, товарищ Верховный. Большое спасибо!

— Это вам спасибо, товарищ командующий фронтом.

— Служу Советскому Союзу.

— Как обстановка на фронте?

— Войска Западного фронта форсировали Одер. Франкфурт-на-Одере взят. Передовые части вышли на дальние подступы к Берлину.

— Хорошо. А какое настроение у войск?

— Боевое. Ждем приказа.

— Подтянутся товарищи с севера и юга, и можете начинать.

— Есть, товарищ Верховный.

— От противника возможны всякие сюрпризы, так что будьте начеку и берегите себя.

— Сделаю все, что в моих силах.

— Поздравляю вас с наступающей годовщиной Великой Октябрьской Социалистической Революции. И передайте мое поздравление личному составу фронта.

— Благодарю вас, товарищ Верховный. Позвольте поздравить и вас от себя лично и от всех командиров и красноармейцев.

— Спасибо! — ответил он. — До связи!

— До свидания, товарищ Верховный.

Берлин, кафе «Централь», 6 ноября 1941 года.

Скорцени сидел за столиком в углу, потягивая кофе. Он приехал сюда в гражданской одежде, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания. По виду его можно было принять за мелкого служащего, который заскочил в эту забегаловку после рабочего дня.

Впрочем, контингент завсегдатаев, посещавших это заведение, всегда выглядел так, даже если многие из них служили в различных ведомствах Третьего Рейха, так или иначе связанных с разведкой. Случалось, что здесь появлялись и коммерсанты, которые были связаны с нелегальными перевозками. Известно, что разведка и контрабанда всегда связаны.

Ни хозяин заведения, ни официанты не удивлялись тому обстоятельству, что посетители редко остается в одиночку за столиком, как и тому, что практически никогда не собираются в количестве, превышающем двух человек. Вот и когда штандартен-оберюнкер сел в дальнем углу, его никто лишний не беспокоил.

Его визави явился без опозданий. Он тоже не щеголял здесь эсэсовским мундиром и начищенными до зеркального блеска сапогами. Обыкновенное пальто, шляпа с обвисшими полями, усталые глаза.

Правда, этими глазами он мгновенно срисовал всех присутствующих. Это был гауптштурмфюрер Вилли Леман, по прежнему служивший в Гестапо, несмотря на все злоключения, постигшие шефа этой организации.

— Здравствуйте, Вилли, — тихо сказал штандартен-оберюнкер, когда тот сел напротив.

— Здравствуйте, Отто, — откликнулся гауптштурмфюрер и тоже заказал подошедшему официанту кофе.

Скорцени дождался, пока подавальщик отойдет, и только потом спросил:

— Вас не настораживает тот факт, что мы опять встречаемся в том же месте, что и первый раз, Вилли?

— Нет, — ответил его собеседник, понижая голос. — Не вам мне рассказывать, что бывает с проштрафившимися…

Он осекся. В это время официант принес кофе. Когда тот отошел, штандартен-оберюнкер быстро кивнул, а гауптштурмфюрер продолжил:

— Надеюсь, на этот раз ваша просьба касается чего-нибудь менее скучного, Отто?

— Это как посмотреть, — вздохнул Скорцени. — Служба наша не оставляет простора для воображения.

— Как я вам уже говорил в прошлый раз, все мы лишь птенцы под крылом у фюрера, милый Отто, и служба у нас одна.

Штандартен-оберюнкеру стало тоскливо. Все и впрямь повторялось. То же кафе, тот же собеседник, почти такой же разговор. Разница заключалась в том, что теперь он выполнял прямой приказ самого рейхсфюрера.