Гюнтер положил в кабину мешок с прежней одеждой, достал из кармана гранату, выдернул чеку, закинул следом, туда, где стояли несколько канистр с бензином. Рванул к лесу, не оглядываясь.

Взрыв грохнул, когда он уже скрылся в чаще. Пламя взметнулось над деревьями, осветив поляну багровым светом. Теперь — пешком к линии фронта. Оставалось надеяться, что человек в штабе русских встретит его раньше, чем партизаны или полковые разведчики.

Передовая, наблюдательный пункт 13-й армии, восточнее Минска. 12 августа 1941 года.

Ночь еще не отпустила землю, когда я с небольшой группой охраны и адъютантом добрался до КП Филатова. Машины оставили в лесу, дальше шли пешком. Дорога к передовой была битой-перебитой, даже «ГАЗ-61» и «Додикам» не проехать.

Командарм встретил меня у входа в блиндаж, вырытого в склоне холма. Он и сам не так давно вернулся и было видно, что хлопот у него и без меня полно, но виду не подал, гостеприимно показал рукой на вход.

— Георгий Константинович, — козырнул он. — Рад видеть. Располагайтесь, пока тихо.

— Спасибо, Петр Михайлович.

Я шагнул внутрь. Охрана осталась снаружи, рассредоточившись по укрытиям. Блиндаж был тесным, наскоро оборудованным, но все необходимое имелось. Карта на столе, телефоны, рация в углу. Я подошел к смотровой щели, откинул плащ-палатку, которой она была завешена.

Всмотрелся туда, где были немецкие позиции. Там мирно поднимались дымки. Видать, их полевая кухня готовила завтрак. Это хорошо, значит, не ждут они сегодня нашего наступления. Ну что ж, подкрепиться мы им не дадим.

— Доложите обстановку, — сказал я, не оборачиваясь.

— Согласно вашему приказу, — заговорил Филатов, — 13-я армия находится в полной боевой готовности.

Я кивнул, подошел к телефону, снял трубку.

— Начальника штаба фронта, — произнес я, когда откликнулся связист в главном штабе. Через минуту в наушнике раздался голос Маландина:

— Слушаю, Георгий Константинович.

— Герман Капитонович, у вас все готово?

— Так точно. Армии и мехкорпуса на исходных позициях. Артиллерия готова, снаряды подвезены.16-я армия развернулась на северном фланге. 4-я на Березине начала активные действия еще вчера вечером. В результате Клейст, по данным разведки, подтягивает резервы к нему, а не к Минску.

— Хорошо. Авиация?

— Копец поднял разведчиков на рассвете. Немецкие аэродромы прикрыты, но наши готовы к удару. Первая волна — в пять ноль ноль, как и планировали.

— Хорошо. Начинаем по плану.

— Есть.

Я положил трубку и посмотрел на часы. До начала артподготовки оставалось двадцать минут. Можно было еще чайку испить. Беспокоить хозяина я не стал. Кивнул Сироткину. Тот налил мне горячего из термоса. Опорожнив пару стаканчиков, я сказал командарму.

— Петр Михайлович, пойдемте к наблюдателям. Хочу взглянуть на поле боя.

Мы вышли из блиндажа. Розовеющий восток разгонял ночную мглу. Ветер тянул с запада, донося запах гари, сырости и еще чего-то горьковатого. Неужто у фрицовских поваров пригорела каша?

Наблюдательный пункт был оборудован в ста метрах от блиндажа, на возвышенности, откуда открывался вид на немецкие позиции. Землянка, прикрытая бревнами и дерном, с узкой щелью для наблюдения. Я подошел к стереотрубе, навел на запад.

В сером предрассветном свете угадывались линии немецких траншей, колючая проволока, редкие доты. Там, за ними, стояли танки Гёпнера. Там ждали приказа немецкие дивизии. Они не знали, что через несколько минут на них обрушится вся мощь Западного фронта.

— Товарищ командующий, — обратился ко мне Филатов, осмотрев на часы. — Разрешите артиллеристам дать команду приготовиться?

— Давайте.

Командующий 13-й армией подошел к полевому телефону. Я снова прильнул к стереотрубе. Стрелки часов ползли к пяти. В 4:55 над головой загудели моторы. Наши бомбардировщики шли на запад ровными рядами, тяжело, неотвратимо.

— Пошли, родимые, — сказал я.

В 5:00 небо над немецкими позициями взорвалось огнем. Первые бомбы легли на передний край, потом на вторую линию, на артиллерийские позиции, на штабы. Земля заходила ходуном.

Я смотрел в стереотрубу, как взлетают в воздух бревна перекрытий, как мечутся фигурки в серо-зеленых мундирах. Вот вам и завтрак, фрицы, нахлебаетесь вы сегодня русского свинцового гороха.

— Артиллерия, по позициям немецко-фашистских захватчиков беглым огонь! — скомандовал Филатов в трубку.

Ударили наши пушки. Сотни стволов — от дивизионных пушек до тяжелых гаубиц — обрушили огонь на немецкие позиции. Били прицельно, по квадратам, которые разведка изучала ни один день. Лупили так, что земля дрожала под ногами.

Я смотрел, не отрываясь. В дыму и пламени угадывались разрывы, вспышки, столбы земли. Немецкие траншеи перестали существовать. Доты превращались в воронки. Артиллерийские батареи замолкали одна за другой.

— Что Фекленко? — спросил я.

— Ждет сигнала, — ответил начальник штаба 13-й армии. — Как только замолкнут наши орудия — начнет атаку.

Я кивнул. Артподготовка длилась сорок минут. Это были сорок минут ада, который мы обрушили на головы немцев. За это время они могли потерять все, артиллерию, связь, управление. Если мы хорошо организовали артподготовку.

В 5:40 пушки замолчали. Тишина наступила внезапно, оглушительно. Только ветер шуршал листвой, где-то далеко потрескивало горящее дерево, да изредка погромыхивало там, где еще рвались снаряды на вражеских складах.

— Сигнал! — крикнул Филатов.

В небо взмыли три красные ракеты. И в ту же секунду земля снова дрогнула, но теперь это были танки, которые двинулись на прорыв. Это 19-й мехкорпус пошел вперед. Тридцатьчетверки, КВ, легкие БТ — десятки машин вырвались из леса.

На ходу они разворачиваясь в боевую линию. За ними, пригибаясь, бежала пехота. Они шли через нейтральную полосу, через минные поля, где саперы уже проделали проходы, под прикрытием дыма и пыли — к немецким траншеям.

Я смотрел в стереотрубу, как наши танки врезаются в немецкую оборону. Первая линия пала сразу — там некому было стрелять. Вторая — продержалась минут десять, пока танки не обошли ее с флангов. Третья — пыталась организовать сопротивление, но наши зашли ей в тыл.

— Фекленко докладывает, что фронт прорван. — доложил командующий 13-й армией.

— Передайте, чтобы не останавливались, развивали успех. И сообщите Лукину, пусть вводит свою армию в прорыв.

— Есть!

Я опустил бинокль. На запад, насколько хватало глаз, тянулись дымные шлейфы от горящих немецких машин. Наши танки уходили в глубину обороны, на соединение с другими армиями, выдавливающими фрицев с занятых ими позиций.

— Товарищ командующий, — сказал протянул трубку. — Штаб фронта.

Я взял трубку:

— Слушаю.

— Георгий Константинович, — голос Маландина звучал взволнованно, но сдержанно. — Лукин ввел 16-ю армию в прорыв. Голубев и Кузнецов вышли из лесов и бьют по тылам Клейста. Коробков отвлекает его основные силы на Березине. Копец докладывает, что авиация противника подавлена, господство в воздухе наше. В Минске уже почувствовали. Полковник Миронов передал, что готовы ударить в тыл немцам на любом участке.

— Хорошо, — сказал я. — Передайте Мехлису, пусть отдаст приказ на ввод десантников Жадова и ополченцев Пронина в город, при поддержке Миронова, коль уж гарнизон с подпольщиками рвутся в бой.

Штаб 3-й танковой группы, севернее Минска. 11 августа 1941 года.

Генерал-полковник Герман Гот стоял у карты, вцепившись пальцами в край стола. Его штабной автобус, замаскированный в лесу, ходил ходуном от разрывов, которые обрушились на позиции его дивизий сорок минут назад.

Сначала авиация. Русские самолеты — жалящий рой машин — накрыли его аэродромы, артиллерийские позиции, штабы. Потом в дело вступила артиллерия. Били из стволов, которые, по всем данным, должны были быть пусты. У русских не могло быть столько снарядов.