— Лев Захарович, — начал я, но он перебил:

— Я понимаю, Георгий Константинович, что вы хотите быть с красноармейцами. Что вы хотите, чтобы люди видели вас рядом. Это правильно. Это по-большевистски. Но есть границы! Вы нужны здесь, в штабе. Вы нужны живым!

Он говорил горячо, сбивчиво, и я вдруг понял, что это не просто политработник, который боится потерять начальника. Это человек, который прошел Гражданскую, который видел, как гибли командиры, и знал, что потом начиналось. Мехлис боялся не за меня — за фронт.

— Лев Захарович, — сказал я тихо. — Я не собираюсь лезть в окопы. Я буду на наблюдательном пункте Филатова. Там, откуда видно поле боя, но куда не долетают пули. Я должен видеть, как идет наступление. Глазами, а не по карте. Это мое право как командующего.

Член Военного совета посмотрел на меня долгим, тяжелым взглядом. Потом спросил:

— Вы не будете участвовать в атаке? Не будете поднимать людей в штыковую?

— Не буду, — ответил я. — Это не мое дело. Мое дело — командовать. А командовать лучше оттуда, откуда видно все.

Он помолчал, обдумывая. Потом кивнул:

— Хорошо. Но я пойду с вами.

— Разумеется, — ответил я. — Вы политработник в масштабе всего фронта. Вам на передовой самое место. Так что будете при мне. Вместе будем наблюдать, как наши идут вперед.

Мехлис усмехнулся, оценив иронию, прозвучавшую в моих словах.

— Вы меня перехитрили, Георгий Константинович, — проворчал он.

— Я не хитрю, Лев Захарович, — ответил я, — но рад, что вы поняли, что нужны здесь, на КП. Чтобы, если что, взять управление на себя.

Он удивленно поднял бровь:

— Вы серьезно?

— Абсолютно. Маландин еще не окреп после контузии. Командармы будут заняты наступлением. Если связь прервется, если что-то пойдет не так — кто будет командовать фронтом? Вы. Заместитель наркома обороны, член Военного совета. У вас есть все полномочия. И я знаю, что вы справитесь.

Армейский комиссар 1-го ранга долго молчал. Потом сказал:

— Георгий Константинович, я… не ожидал.

— Не ожидали, что я вам настолько доверяю? — я усмехнулся. — Лев Захарович, мы с вами вместе наводили порядок на этом фронте. Били Гудериана. Вы делали свое дело, я — свое. И у нас получалось. Я не забываю таких вещей.

Он встал, одернул гимнастерку. Лицо его было спокойным, но в глазах мелькнуло что-то, чего я раньше не видел. Может быть, благодарность. Может быть, уважение. Во всяком случае — не подозрение.

— Я сделаю все, что нужно, Георгий Константинович. Вы можете на меня положиться.

— Знаю. — Я встал и протянул ему руку. — Идите, Лев Захарович. Готовьтесь. Завтра у нас тяжелый день.

Он пожал мою руку, козырнул и вышел. Сироткин, наблюдавший эту сцену из угла, осторожно подал голос:

— Уф, товарищ командующий, а я уже думал…

— Что он меня арестовывать пришел, — догадался я к чему он клонит. — Мехлис — человек сложный, но свое дело знает. А завтра нам его умение пригодится.

Я подошел к карте, глядя на красные стрелы, которые завтра должны были двинуться на запад. Война не терпит одиночек. Даже командующий фронтом не может сделать все один. Нужны люди, разные, сложные, неудобные. Всякие.

— Вот что, сержант, — сказал я. — Свяжись с Филатовым. Передай, завтра я буду у него. Пусть готовит наблюдательный пункт. И чтобы никто лишний не знал.

— Есть.

Район восточнее Минска, нейтральная полоса. 12 августа 1941 года.

Легкий «Шторьх» шел на бреющем, прячась в низкой облачности. Гюнтер вел машину сам. Мюллер не доверял такие задания никому — ни летчикам люфтваффе, ни связным из минской резидентуры.

Только его личный курьер должен был доставить послание, предназначенное лично Жукову, а если миссия не удастся, что ж, Гюнтер Грааф готов был уничтожить пакет и самого себя, чтобы ни то, ни другое не досталось контрразведке русских.

В кабине было тесно и темно. Приборы светились тусклой зеленью, альтиметр указывал, что самолет идет на предельно малой высоте. Гюнтер летел вслепую, ориентируясь только по карте, часам и редким огням, которые зажигали для него на земле.

Последний ориентир — полуразрушенная деревня. Там он должен был оставить машину и ждать связного. А уж дальше топать пешком. Вот это «дальше пешком» тревожило его больше, нежели полет почти вслепую.

Мотор работал ровно, но Гюнтер чувствовал, как напряжение скапливается в спине, в плечах, в пальцах, сжимающих штурвал. Немецкие зенитки молчали — здесь, над нейтральной полосой, свои бить не будут.

А вот русские могли услышать. Однако у них на этом участке, по данным разведки, было слабое прикрытие. После боев с Гёпнером они еще не оправились. Или притворялись, что не оправились.

Курьер снизился до ста метров. Внизу проплывал лес, черный, плотный, как стена. Потом показалась поляна. Речушка, блеснувшая в свете звезд. И наконец — темные силуэты развалин. Старая лесопилка. Место, где он должен был посадить самолет.

Гюнтер убрал газ, выпустил закрылки. «Шторьх» послушно пошел на снижение, заходя на поляну с востока. Колеса коснулись земли мягко, почти невесомо. Машина пробежала по траве, подпрыгнула на кочке, замерла.

Тишина. Только ветер шуршал в листве да где-то далеко ухала артиллерия. Курьер выключил мотор, откинул фонарь кабины. Вылез, спрыгнул на землю. В лицо ударил запах сырости, гнили и еще чего-то кислого, сладковатого — запах войны.

Огляделся. Поляна была пуста. Трава высокая, мокрая. У края леса — развалины сарая, почерневшие бревна, просевшая кровля. Ни души. По плану его должны были встретить. Или не должны — на случай, если русские засекли самолет. Мюллер предусматривал оба варианта.

Гюнтер подошел к сараю, нашел лаз под стеной, забрался внутрь. Сыро, темно, пахнет мышами и прелью. Он сел на обломок бревна, положил рядом брезентовый мешок с одеждой и обувью. Надо было ждать до рассвета.

Если встречающий не придет, придется уходить. На этот случай у него была легенда. Он якобы русский подпольщик, посланный из Минска для налаживания связей с партизанами. Язык он знал превосходно. Местность изучил по карте.

Связной пришел. За полчаса до рассвета курьер разобрал осторожные, крадущиеся шаги. Человек шел со стороны леса, останавливался, прислушивался. Потом тихо высвистел две ноты, протяжную и короткую, как было условлено.

Гюнтер ответил тем же свистом. И через несколько минут в лаз просунулась голова. Лица был не разглядеть — темно, только глаза блестят. Курьер держал его на мушке своего якобы трофейного «вальтера».

— Свирель? — спросил связной по-русски.

— Жалейка, — отозвался на том же языке курьер и тут же спросил: — Как Вебер?

Человек помолчал. Потом сказал:

— Вебер у них. В особом отделе. Ждет результатов проверки.

— Передай это ему, — сказал ему Гюнтер и протянул сумку.

Человек взял сумку, взвесил на руке.

— Что в ней?

— Не твое дело. Передашь — получишь деньги. Вторую половину. Первая в сумке.

— А если его уже раскололи? Если он уже заговорил?

— Не раскололи, — твердо сказал Гюнтер. — Учти, Папаша своих не бросает. И платит. Передашь — получишь. Не передашь — мы найдем тебя. И заплатим по-другому.

Человек молчал. Потом кивнул:

— Передам. Ждите.

Он исчез в лазу так же бесшумно, как появился. Курьер остался один. Он должен был выждать, покуда связной отойдет как можно дальше. Вернется тот или нет, Гюнтера не волновало. В сумке, которую он ему отдал, не было пакета для Жукова.

Если связной работает на русскую контрразведку, ее ждет разочарование, а пакет будет передан адресату совершенно другим путем, о котором даже Веберу ничего не известно. Таков был план, разработанный лично группенфюрером.

Курьер переоделся, выбрался из сарая, подошел к самолету. Замаскированный «Шторьх» все так же стоял на поляне, чернее на сером фоне рассвета. Машину придется уничтожить — так приказал Мюллер. Никаких следов не должно остаться, никаких улик.