Мехлис понимающе кивал. Понял уже, что командующий Западным фронтом и не думал превозносить вражеское умение воевать.

— А Фекленко и Кондрусев тем временем встретят эти остатки на том берегу. И тогда… — продолжал я, очерчивая карандашом жирную линию по Днепру. — Тогда мы получим не просто оборону, а плацдарм для будущего контрнаступления.

Член Военного совета молчал, переваривая услышанное. Потом спросил тихо:

— А вы уверены, Георгий Константинович, что Гудериан или его зам не прорвется раньше? Что мы успеем?

Я посмотрел на часы. До темноты оставалось четыре часа. За это время Бирюков должен был увести своих людей в леса, Жадов успеет закрепится на переправах, Аладинский сумеет подготовить самолеты к ночным вылетам.

— Не знаю, Лев Захарович, — ответил я честно, — но мы сделаем все, чтобы успеть.

В этот момент заквакал телефон. Я снял трубку, сказал:

— Жуков слушает.

— Товарищ командующий, — откликнулся связист. — Перехватили немецкую радиограмму. Приказ 18-й танковой дивизии прорываться на Бобруйск. Начинают сегодня ночью.

Я положил трубку и посмотрел на Мехлиса. Тот понял без слов, сказал:

— Я вылетаю к Бирюкову.

— Действуйте, Лев Захарович, и помните, что сейчас нам нужен не разгром, а время. Каждый час, который Гудериан потратит на прорыв, — это время для наших танкистов. Каждый сожженный танк — это минус одна немецкая машина на том берегу.

Восточный берег Днепра, севернее Могилева. 24 июля 1941 года.

22-й механизированный корпус генерал-майора Кондрусева вышел к реке на час раньше срока. Его танки, где кроме «Т-26» и «БТ», были и «тридцатьчетверки», и даже несколько «КВ», уже занимали позиции в прибрежных кустах, маскируясь ветками и масксетями.

Артиллеристы разворачивали орудия на прямую наводку, пристреливая броды и возможные места переправ. Кондрусев поднялся на наблюдательный пункт, высокий холм, откуда открывался вид на западный берег.

Там, за рекой, дымились развалины каких-то деревенек, где-то далеко ухала артиллерия. Филатовцы держались, хотя даже из кратких переговоров командующего 13-й армии было ясно, что им приходится тяжело.

— Товарищ генерал-майор, — сообщил радист, — связь со штабом фронта. «Первый» на связи.

Кондрусев взял микрофон:

— «Четвертый» слушает.

— «Четвертый», я «Первый». Докладывайте обстановку.

— Выходим на рубежи, товарищ «Первый». К семи ноль ноль будем готовы. Разведка доносит, что немцы начали выдвижение к реке с запада. Похоже, всей группой прут.

— Знаю, — голос командующего, как всегда, был спокоен. — Ваша задача, «Четвертый», пропустить ударную группировку Гудериана через «Пятого», дать им втянуться в бой с его передовыми частями. А когда они подставят фланги — ударить. Бить с севера, во фланг и тыл. «Третий» ударит с юга. Окружать будете вместе. Как поняли?

Кондрусев поневоле нервно сглотнул. Не чаял он, что когда-нибудь получит такой приказ. Окружить танковую группу Гудериана. Того самого Гудериана, который за две недели прошел пол-Европы и считался непобедимым.

— Вас понял, товарищ «Первый». Разрешите действовать?

— Действуйте. И помните, что «Пятый» будет держаться до последнего. Не подведите его. Отбой.

Положив трубку, командир 22-го мехкорпуса посмотрел на запад, где уже занимался рассвет. Где-то там, за лесами и болотами, к Днепру двигались сотни немецких танков и десятки тысяч солдат. Они шли, чтобы прорваться, не зная того, что их ждут.

— Передайте командирам дивизий, — сказал Кондрусев, не оборачиваясь. — Последняя проверка готовности — через час. Бой начинаем по сигналу «Гроза». Всем быть в полной боевой.

Адъютант убежал, а генерал-майор еще долго стоял на холме, глядя, как первые лучи солнца золотят купола могилевских церквей. Отсюда город казался не пострадавшим, но Кондрусев знал, что это не так.

Р езиденция премьер-министра Тодзё. 23 июля 1941 года

Хидэки Тодзё работал в своем кабинете, как обычно, допоздна. Стол был завален бумагами, картами, донесениями с фронтов. Последние известия с Запада тревожили. Немцы терпели поражения под Минском, их хваленый генерал Гудериан попал в окружение.

Если Германия рухнет, Япония останется одна против всего мира. Он поднял голову, услышав какой-то шум в коридоре. Странно, ведь охрана не должна была беспокоить его без крайней необходимости.

Дверь распахнулась. На пороге стоял молодой офицер, лицо которого показалось Тодзё смутно знакомым. Капитан Ватанабэ, кажется? Из контрразведки? Вот только, что он здесь делает?

— Господин премьер-министр, — спокойно, даже буднично произнес контрразведчик. — Вы арестованы по приказу его императорского величества.

Тодзё медленно поднялся. Рука его потянулась к ящику стола, где лежал пистолет.

— Не советую, — так же спокойно сказал Ватанабэ, он же Танака, и за его спиной премьер-министр увидел еще несколько человек с оружием наготове.

— Что за безумие? — дрогнувшим голосом осведомился он. — О каком аресте речь? По чьему приказу?

— По приказу его величества императора Сёва, — повторил Танака. — Ваше правительство распущено. Войска, верные императору, уже взяли под контроль все ключевые объекты в Токио. Сопротивление бесполезно.

Тодзё побелел. Император? Сын Неба, которого он боготворил, которому служил всю жизнь, вдруг предал его! Не может быть.

— Вы лжете, — прошептал он. — Император не мог…

— Император все знает, — перебил контрразведчик. — Он знает о Нанкине. О зверствах наших войск в Китае. О том, как вы скрывали от него правду. Он ждал своего часа. И этот час настал.

Премьер-министр рухнул обратно в кресло. Руки его дрожали. Этого не мог сделать Император… Сын Неба, которого он боготворил, которому служил всю жизнь, вдруг предал его! Не может быть.

— Ваши сообщники уже арестованы, — продолжал Танака, подходя ближе. — Министр армии, начальник генштаба, командующие округами. Все, кто вел Японию к гибели. Вам сохранят жизнь — для суда. Чтобы японский народ узнал правду.

Через минуту Тодзё вывели из резиденции. Он шел, не глядя по сторонам, спотыкаясь на ступенях. Вокруг мелькали фигуры солдат в форме императорской гвардии, слышались короткие команды, где-то вдалеке взревел мотор.

В эту ночь в Токио не прозвучало ни одного выстрела. Переворот был тихим, почти незаметным — как смена караула. Только утром жители столицы узнали из специального выпуска газет, что в Японии новое правительство.

Район южнее Бобруйска, передовые отряды 2-й танковой группы. 23 июля 1941 года.

Генерал-полковник Хайнц Гудериан с забинтованной головой сидел в штабном бронетранспортере. Осколок стекла от разбитой ветровой панели распорол ему кожу над бровью час назад, когда партизаны обстреляли колонну из леса.

Рана была пустяковой, но кровь то и дело заливала глаза, и это раздражало неимоверно. Рядом сидел начальник штаба, барон фон Либенштейн, с серым от усталости лицом. Он только что закончил переговоры с командирами дивизий по единственной уцелевшей рации.

— Господин генерал-полковник, 18-я танковая докладывает, что горючего осталось на пятьдесят километров хода. Боеприпасов — по два десятка снарядов на машину. Люди не спали третьи сутки.

Гудериан молчал, глядя на карту, подсвеченную тусклым фонариком. Пятьдесят километров. До переправы через Днепр осталось сорок пять. Значит, дойдут. Если, конечно, русские не перережут дорогу окончательно.

Бронетранспортер тряхнуло. Где-то впереди глухо ухнуло. Взрыв. Противотанковая мина.

— Опять, — процедил сквозь зубы фон Либенштейн.

Гудериан не шелохнулся. Мины были везде — на дорогах, на обочинах, на проселках. Партизаны ставили их по ночам, маскировали так искусно, что даже саперы не всегда находили. За прошедшие сутки на минах подорвалось двенадцать танков и два десятка грузовиков.