Еще несколько столь же успешных нападений и, считай, что паралич управления всей 2-й танковой группы под командованием Гудериана обеспечен, как минимум на несколько дней. А несколько дней в положении Западного фронта многое значат.

Штаб Западного фронта, лесной массив восточнее Минска. 22 июля 1941 года.

Мехлис вернулся с передовой уже ближе к полуночи. Таким я его еще не видел. Куда только подевался этот лощеный кабинетный чекист? Передо мною стоял грязный, прокопченный пороховым дымом командир с передка.

— Разрешите доложить, товарищ командующий фронтом?

Я кивнул и взглядом велел Сироткину подать нам с армейским комиссаром 1-го ранга чаю. Адъютант засуетился, а Мехлис принялся докладывать:

— Авиация отработала на отлично. Уничтожено до семидесяти процентов целей. Десантники Жадова блокировали дороги и переправы. Партизаны Бирюкова разгромили штаб одной из артиллерийских дивизий и штаб тыла. Гудериан, по крайней мере, частично, потерял управление.

— Что слышно о самом Гудериане? — спросил я.

— Неизвестно. По одним данным — погиб, по другим — уцелел и прорывается на запад. С уверенностью можно сказать только то, что его группа на данный момент не боеспособна. Части разрознены, связи нет, снабжения нет. Некоторые подразделения бросили тяжелую технику и стараются прорваться к своим, наступающим под Могилевым и Минском.

Я помолчал. Радоваться было преждевременно. 2-я танковая группа Гудериана была потрепана, но не уничтожена полностью. У немцев вполне может хватить сил перегруппироваться, восстановить управление и снабдить ее горючим и боеприпасами.

— Благодарю за службу, товарища армейский комиссар 1-го ранга, — откликнулся я. — Идите отдыхайте.

Мехлис откозырял и покинул штабной блиндаж, а я вызвал к себе Маландина.

— Герман Капитонович, передайте товарищам Жадову, Аладинскому и Бирюкову, что необходимо представить к наградам всех отличившихся. И нужно передать в Москву представление к награждению орденом Красного Знамени самих товарищей Жадова, Аладинского и Бирюкова. И, разумеется, товарища Мехлиса.

Восточнее Могилева, подходы к Днепру. 23 июля 1941 года.

Колонны 19-го механизированного корпуса двигались с потушенными фарами, ориентируясь только по данным аэрофотосъемки. Тысячи машин — танки, тягачи, грузовики с пехотой, бензозаправщики — ползли по разбитым проселкам, огибая болота и лесные массивы.

Гул моторов стоял такой, что, казалось, его слышно за десятки километров, но выбора не было. Времени на осуществление скрытного передвижения уже не оставалось. Тут уж не до жиру, поспеть бы в срок.

Генерал-майор Фекленко сидел в башне головной «тридцатьчетверки», вглядываясь в предрассветную мглу. Карта лежала у него на коленях, подсвеченная слабым светом карманного фонарика. До Днепра оставалось пятнадцать километров.

Там, на западном берегу, уже который день держала оборону 13-я армия Филатова. А еще западнее, в лесах под Минском, стояла без движения 2-я танковая группа Гудериана — без горючего, без снабжения, но все еще смертельно опасная.

— Товарищ генерал, — зашипел в наушнике голос начальника штаба. — Разведка докладывает, что немецкие части начали выдвижение из района Минска на юго-восток. Похоже, Гудериан решил прорываться к Днепру, пока есть на чем и с чем.

Фекленко усмехнулся. Правильно Жуков рассчитал. Немец не будет сидеть и ждать, пока его добьют. Он попытается вырваться, протаранить оборону, соединиться с пехотными дивизиями, идущими с запада. И встретить его должны не обескровленные стрелковые полки Филатова, а свежие танковые корпуса.

— Передайте командирам дивизий, ускорить движение. К шести ноль ноль головные части должны быть на исходных рубежах. 43-й танковой развернутся левее, у деревни Полыковичи. 40-й танковой — правее, у переправы. Мотострелкам, занять оборону во втором эшелоне, прикрыть тылы. Вопросы есть?

— Вопросов нет, товарищ генерал-майор.

Колонна ускорилась, насколько это было возможно на разбитых дорогах. Люди в машинах молчали. Кто-то дремал, кто-то просто смотрел в темноту, думая о своем. Танкисты знали, что сегодня будет большой бой. Может быть, самый тяжелый для них с начала войны.

Штаб Западного фронта, лесной массив восточнее Минска. 23 августа 1941 года.

Утром я принимал доклады от командиров соединений. Аладинский доложил об успехах авиации. Жадов передал, что десантники закрепляются на занятых рубежах. Бирюков сообщил о взятых документах и пленном генерале, за которыми я уже приказал отправить самолет.

— Хорошо поработали, Лев Захарович, — сказал я присутствующему Мехлису, который снова был как огурчик. — Штабы разгромлены, управление нарушено. Гудериан, если жив, сейчас, наверное, матюгается на чем свет стоит.

— Можно развивать успех, Георгий Константинович, — откликнулся армейский комиссар 1-го ранга. — Добивать их, пока не очухались.

Я покачал головой:

— Нельзя.

Мехлис удивленно поднял бровь:

— Почему? Противник деморализован, связь потеряна, тылы горят…

— Все верно, Лев Захарович, — сказал я, — но вас не смущает, что в данном случае наш противник — это Гудериан? Не какой-нибудь заурядный генерал, начинавший еще в рейхсвере, а сам Хайнц Гудериан! Тот самый, что прошел Польшу за две недели, Францию — за месяц. Его танки дошли до Ла-Манша, когда французы еще только выстраивали оборону. Вы думаете, такого человека можно деморализовать потерей пары штабных автобусов?

Заместитель наркома обороны, член Военного совета, армейский комиссар 1-го ранга смотрел на меня с возрастающим недоумением. Вполне возможно, что в голове его уже складывалось обвинение генерала армии Жукова в паникерстве и восхвалении врага.

— Посмотрите сюда, — сказал я, не давая ему опомниться, ткнул карандашом в карту. — Основные силы 2-й танковой группы — четыре дивизии, больше двухсот танков, артиллерия, пехота — вот они, здесь, здесь и здесь. Да, они почти без горючего. Да, снарядов у них мало. Да, мы ее изрядно потрепали, но они все же сохранили способность обороняться, и у них есть приказ — держаться до подхода пехотных дивизий, которые уже идут с запада. Если мы сейчас полезем добивать их в лоб — положим десантников и партизан, а результата не добьемся. Гудериан или его заместитель соберется с силами и будет драться в окружении. Причем — до последнего, выигрывая время.

Я встал, подошел к карте:

— Наша задача сейчас заключается не в том, чтобы уничтожить 2-ю танковую группу противника. Это было бы прекрасно, но нереально выполнить. Наша задача в том, чтобы задержать его здесь, под Минском, как можно дольше. Чтобы его дивизии не подошли к Днепру, пока Фекленко и Кондрусев закрепляются на том берегу. Чтобы пехота, которая идет с запада, пришла к пустому месту — к уже разбитой, обескровленной танковой группе, а не к свежим силам, готовым к новому броску.

Мехлис едва заметно выдохнул и обратился к карте.

— Значит, немцы… — начал было он.

— Танкисты Гудериана будут прорываться, — перебил его я. — Как только почувствуют, что могут. Они уже поняли, что пассивная оборона не выход, следовательно, не будут ждать, пока их добьют. Соберут все, что у них осталось, и ударят в том направлении, где наша оборона слабее всего. Куда? — Я повел карандашом по карте. — Скорее всего, на юго-восток, к Бобруйску. Там у них больше шансов соединиться с пехотой. Значит, нам нужно…

— Перекрыть им дорогу на Бобруйск, — подхватил армейский комиссар 1-го ранга.

— Именно. Перекрыть, но не в лоб. Засадами, минными полями, ударами с флангов. Партизаны Бирюкова там уже все знают. Десантники Жадова могут укрепиться на переправах через Птичь. Авиация Аладинского будет обрабатывать колонны на марше. Мы не остановим 2-ю танковую группу полностью, но мы устроим им такую баню, что к Днепру они подойдут уже не мощным соединением, а жалкими остатками.