— За сколько? — спросил я.

— Не ваше дело, — сказал фон Штальберг с достоинством. — Дарёному коню, как говорится.

Он оглядел кабинет и показал на угол за шкафом.

— Пусть постоят здесь до субботы, — сказал он. — У меня дома их найдёт Альберт и обязательно что-нибудь спросит, а я не хочу объяснять сыну, почему я дарю часы за такие деньги медсестре и хирургу, с которыми он знаком поверхностно.

— Она не медсестра, — сказал я. — Она Целитель второго класса.

— Тем более, — сказал барон.

Ящик поставили в угол, накрыли чехлом, барон уехал, попросив передать, что в субботу он будет с супругой и что танцевать он не станет ни при каких обстоятельствах.

Грач вошёл через десять минут после его отъезда, это было в его манере, он всегда пропускал вперёд шумных.

Денис за три года раздался в плечах и перестал сутулиться. Он выглядел совершенно здоровым, что после той истории с аммиаком казалось мне отдельным маленьким чудом, ходил он без папки, потому что нужное держал в голове.

— По Владивостоку, — сказал он с порога. — Я посмотрел плёнки в шесть утра. Стенка внутренней сонной у меня выходит семьдесят на тридцать в пользу того, что она врастает глубже адвентиции. Готовьте шунт.

— Шаповалов сказал то же самое, — сказал я. — Только словами «мне это не нравится».

— Слова не считаются, — сказал Грач.

Он подошёл к негатоскопу, посмотрел на снимки и добавил:

— И ещё. У неё есть второй питающий сосуд снизу, из щитошейного ствола, его на ангиографии описали как незначимый. Он не незначимый. Он даст вам кровь в самый неудобный момент.

— Понял, — сказал я. — Скажу Шаповалову.

— Я уже сказал, — сказал Грач.

Грач сел на стул напротив стола.

— Вопрос по субботе, — сказал он. — Ты идёшь?

— Я не хочу идти, — сказал Грач. — Формулирую честно, чтобы ты не подумал лишнего. Там будет сто человек в закрытом помещении, громкая музыка, разговоры без содержания и еда, которую подают через полтора часа после того, как ты сел за стол. Каждый пункт из перечисленного я переношу плохо. Всё вместе я переношу очень плохо.

— И? — спросил я.

— И я иду, — сказал он. — Костюм у меня есть, подарок я сделаю деньгами, потому что деньги, это единственный подарок, который не создаёт получателю проблему хранения. Сяду с краю, ближе к выходу, и выйду два или три раза подышать. Лену я предупредил заранее, она сказала: «Денис, ты вообще приходи в наушниках, если тебе так легче».

— Она права, — сказал я.

— Она права, — согласился Грач. — Но в наушниках я не приду. Это будет невежливо, — он помолчал. — Величко работает со мной четвёртый год. Мы с ним разбирали сто девяносто три случая. Из них в семи он оказался прав. А я нет. И в двух из этих семи он оказался прав в ситуации, где я был уверен на девяносто процентов. Такие люди у меня в жизни не каждый год. Поэтому я приду и досижу до конца.

Я оторвался от бумаг.

— А сам-то когда? — спросил я, чуть дернув уголком губ в усмешке.

Грач посмотрел на меня без всякого выражения.

— Некорректный вопрос, — сказал он. — В нём заложено, что событие обязательно произойдёт, и уточняется только срок.

— Хорошо. Есть шанс?

— Есть, — сказал Грач. — Я оцениваю его как ненулевой.

— Уже неплохо, — сказал я.

— В лаборатории с сентября работает Полина Викторовна, — сказал он, глядя в стену над моей головой. — Биохимик. Мы обедаем вместе по вторникам и четвергам, потому что у неё в эти дни короткая смена. Разговариваем в основном о работе. Три недели назад она предложила в субботу сходить в кино, я согласился, и мы сходили. Фильм был плохой, — он выдержал паузу. — Мы пойдём ещё раз в эту субботу после свадьбы, потому что я сказал ей, что ухожу оттуда в девять вечера в любом случае.

— Денис, — сказал я.

— Что? — ответил он.

— Ничего, — сказал я. — Хорошо.

— Вероятность я оценю позже, — сказал Грач и поднялся. — Данных пока мало.

Он вышел, я посмотрел на часы и понял, что уже без двадцати час.

Столовая на первом этаже в час дня работала на полную.

Ника уже сидела за нашим столом у окна, в форме подстанции, с двумя подносами, Павел стоял на стуле коленями и что-то ей объяснял, размахивая ложкой.

— Ложку положи, — сказала она, не оборачиваясь на мои шаги. — Отец пришёл.

Она вернулась на скорую и работала три смены в неделю, отказавшись переходить в Центр наотрез, потому что, как она сказала однажды Кобрук, в приличном учреждении не должно быть династий на трёх этажах.

Я сел напротив.

— Что у нас? — спросил я.

— У нас щи, — сказала Ника. — У Паши суп с фрикадельками, из которых он выловил все фрикадельки и складывает их в отдельную кучку.

— Я их потом съем, — сообщил Павел.

— Ты их потом уронишь, — сказал я.

— Не улоню, — ответил он.

Одна фрикаделька в этот момент упала на пол, и я даже не стал смотреть, случайно это вышло или нет, потому что бурундук сидел на краю стола и держал лапу подозрительно близко к тарелке.

— Я не трогал, — сказал Фырк.

— Он тлогал, — сказал Павел.

— Предатель, — сказал Фырк.

Ника посмотрела на пустое место рядом с тарелкой, где никого не было, вздохнула и подвинула хлеб подальше от края.

Фырк ей не часто показывался.

Первые полгода после той зимы они показывались ей почти каждый день, потом это сошло на нет само собой, и теперь Ника замечала их два-три раза в месяц, чаще вечером и дома.

Она к этому относилась спокойно. Она говорила, что ей вполне достаточно жить в семье, где двое из троих разговаривают с воздухом, и что если к этому добавится ещё и её собственное зрение, ей придётся уйти из фельдшеров в психиатрию.

— По субботе, — сказала она, когда мы разобрались с супом.

— Слушаю, — ответил я.

— Я всё посчитала, — продолжила Ника. — Начало в три, роспись, фотографии, ресторан. За стол сядут в пять. Первое горячее в семь. Танцы в девять.

— Долго, — сказал я.

— Долго, — согласилась Ника. — Теперь смотри на этого человека и скажи мне, сколько он высидит.

Мы оба посмотрели на Павла.

Павел в это время строил из фрикаделек ограду вокруг куска хлеба и объяснял хлебу, что тот в больнице и ему нельзя вставать.

— Сорок минут, — сказал я.

— Двадцать пять, — сказала Ника. — На тридцатой он пойдёт знакомиться с музыкантами. На сороковой полезет за пультом к Тарасову. К семи он разнесёт зал и заснёт под столом, а мы уедем в половине восьмого, не дождавшись горячего, Лена будет улыбаться и говорить, что всё в порядке.

— Значит, дед, — сказал я.

— Значит, дед, — подтвердила она. — Я звонила вчера. Папа берёт его с субботнего утра до воскресного вечера, с ночёвкой.

— Сергей Петрович справится? — спросил я.

Ника посмотрела на меня.

— Мой отец, — сказала она, — в прошлые выходные собрал с ним скворечник, отвёл на рыбалку, где они ничего не поймали, и вернул мне ребёнка спящим, накормленным и в чистом. И сказал, что берёт его в следующий раз без всяких свадеб.

— Тогда утверждено, — сказал я.

— Утверждено, — сказала Ника и сделала пометку в телефоне.

Про её отца я думаю иногда отдельно.

Сейчас Сергею Петровичу шестьдесят два, он на пенсии, ходит в бассейн и строит внуку скворечники. Никаких следов того, что с ним делали, не осталось, и он о том периоде не говорит вообще.

В столовой было шумно.

Гремели подносы, звенели тарелки, за соседним столом смеялись девчонки из лаборатории, Павел уронил вторую фрикадельку и полез за ней под стол, Фырк комментировал происходящее с подоконника, куда перебрался ради лучшего обзора.

Ника отставила стакан и посмотрела на меня.

Я посмотрел на неё в ответ, мы ничего друг другу не сказали.

Мы не вспоминали ту ночь. Мы вообще про это не разговариваем, и не потому, что тяжело, а потому, что незачем, всё уже сказано тогда, тремя фразами, которых никто больше не слышал.

Она чуть улыбнулась и повернулась к сыну, который вылезал из-под стола с трофейной фрикаделькой в кулаке.