— И где она сейчас? — спросил я.

— В голшке, — сказал Павел. — С пальмой. Мы её посадили.

Я прикрыл глаза.

— Зачем? — спросил я.

— Чтобы вылосла втолая, — объяснил мой сын тоном человека, который объясняет очевидное. — Их же две надо. Одна у тёти Ани, а одна у тебя.

Фырк на плече издал звук, похожий на кашель.

— Идея, между прочим, была его, — сказал он поспешно. — Я только держал горшок.

Мы спустились на первый этаж. Я сдал Павла на пост в приёмном, где его знали, любили и умели удерживать, попросил Юлю позвонить Нике на подстанцию и отдал фонендоскоп.

— Печать из горшка достаньте, — сказал я. — С пальмой.

Юля посмотрела на меня.

— Мы её со вторника ищем, Илья Григорьевич, — сказала она.

— Значит, нашли.

До ординаторской я дошёл через два перехвата.

Первым меня встретил Артём. Он вышел из анестезиологической с чашкой кофе, увидел меня и встал в проходе так, чтобы обойти его было нельзя.

— Командир. Вопрос, — сказал он.

Я уже знал о чем он будет — свадьба Семёна Величко и Елены Ордынской.

— Слушаю, — ответил я.

— Ты в чём придёшь? — спросил Артем.

— В смысле?

— В прямом, — сказал Артём. — В субботу. Костюм у тебя есть?

— У меня есть парадный мундир Гильдии с орденом.

— Илья, я тебя умоляю.

— И два костюма.

— Уже лучше, — он отпил кофе. — Так вот, я тебя предупреждаю официально, как твой анестезиолог и твой друг. Если ты явишься в хирургичке, потому что тебя задержала операция, я тебя в зал не пущу. Развернёшь у входа и поедешь переодеваться, и мне будет всё равно, кто ты по рангу.

— Я приеду в костюме, — сказал я.

— Поклянись, — сказал Артем.

— Артём, — сказал я.

— Ты в прошлый раз обещал, — сказал он. — На дне рождения у Кобрук. И приехал.

— В прошлый раз у меня умирал человек, — сказал я.

— Он у тебя всегда умирает, — сказал Артём и пошёл дальше по коридору со своим кофе. — Никак не умрут только.

Вторым меня перехватил Тарасов, и с ним разговор был по существу.

— Илья, по субботе, — сказал он, доставая из кармана сложенный вчетверо лист. — Аппаратура. Колонки я беру у зятя, две штуки, плюс пульт и микрофоны. Загружаю в пятницу вечером к себе в машину. В субботу к десяти я в ресторане, ставлю и проверяю, к двенадцати всё звучит. Мне нужен один человек на разгрузку, потому что колонки по двадцать восемь килограммов.

— Возьми Захара Петровича, — сказал я.

— Взял, — Тарасов сделал пометку карандашом. — Второе. Свет ставят они сами, ресторанные, я с ними созванивался, там девочка на телефоне ничего не понимает, но я нашёл техника. Третье. Кто говорит тосты и в каком порядке, мне надо знать заранее, чтобы включать микрофон вовремя.

— Спроси у Лены, — сказал я.

— Спрашивал, — он посмотрел на меня поверх листа. — Она сказала, что тосты, это не главное, главное чтобы все пришли.

— Вот и ответ, — сказал я.

— Это не ответ, Илья Григорьевич, — сказал терпеливо Тарасов. — Это пожелание. Я работаю с порядком включений.

У лестницы на третий этаж стояла Зиновьева, она разговаривала по телефону, и по её интонации я понял, что кому-то на том конце провода сейчас очень плохо.

— Я повторяю вопрос, — говорила Зиновьева. — Почему не пионы?.. Нет, вы послушайте меня. В заявке от одиннадцатого числа, письменно подтверждённой вами, значились пионы, розовые и белые, восемьдесят штук… Меня не интересует, что сказал ваш поставщик. Меня интересует, что написано в моей заявке… Нет. Логистика нарушена не у меня, логистика нарушена у вас.

Она увидела меня, кивнула и продолжила тем же тоном, каким разговаривает с производителями реактивов.

— Тогда так. Вы находите пионы к пятнице, к четырнадцати часам, и привозите по адресу, который у вас есть. Либо вы прямо сейчас говорите мне, что не можете, и я работаю с другим поставщиком, а с вами Центр в следующем году вообще не работает. Я жду ответа… Прекрасно. До пятницы.

Она убрала телефон.

— Доброе утро, Илья, — сказала она.

— Доброе. Что с цветами? — спросил я.

— Будут пионы, — сказала Зиновьева. — Лена, между прочим, хотела гортензии. Я объяснила ей, что гортензии в это время года стоят как криостат, а выглядят как веник.

— И что она? — спросил я.

— Согласилась на пионы, — сказала Зиновьева. — Она вообще сейчас на всё соглашается. Она невеста.

Пост Ордынской был четвёртым по коридору, и Лену я услышал ещё из-за угла.

— Мам, — говорила она в телефон, прижав его плечом к уху и одновременно расписываясь в журнале. — Мама. Мам, послушай. Тётя Валя сядет за третий стол… Потому что за вторым сидят Семёновы родственники… Мам, я не могу их пересадить, там уже всё… Нет, я не сержусь.

Она увидела меня, закатила глаза и показала свободной рукой, что сейчас закончит.

— Мам, я на работе. Я на работе, у меня пост. Я тебе перезвоню в обед. Да. Да. И тебя.

Телефон лёг на стойку экраном вниз.

— Двадцать шестой звонок, — сказала мне Лена. — С воскресенья. Я считаю.

За три года Ордынская изменилась сильнее всех в этом Центре. Она перестала быть той девочкой, которая на первом же общем разборе смотрела в стол и извинялась за собственное мнение. Теперь под ней ходил лекарь. Настоящий. Она вела свой участок, спорила с Шаповаловым по назначениям и выигрывала примерно в половине случаев.

Сейчас она выглядела счастливой и загнанной одновременно.

— Как вы вообще это пережили? — спросила она. — Вы же тоже женились.

— Плохо помню, — честно сказал я. — Помню только, что Ника сказала «нет» и выставила условия.

— Помню, — Лена улыбнулась, — я кстати, тоже собираюсь.

— Выставить условия? — спросил я.

— Уже выставила, — сказала она. — Одно. Чтобы он перестал есть на бегу в перевязочной. Он согласился.

— Не выполнит, — сказал я.

— Знаю, — сказала Лена. — Поэтому и выставила. Пусть у него будет что нарушать, а у меня повод им управлять.

— Где он, кстати? — спросил я.

Она посмотрела на меня поверх монитора.

— Прячется, — сказала Лена. — В третьей палате. Уже сорок минут изучает карту пациента, которого мы завтра выписываем. Илья, он читает эту карту третий день. Он её выучил наизусть.

— От чего прячется? — спросил я.

— От рассадки, — сказала она. — Вчера мы дошли до вопроса, куда сажать его двоюродную тётку из Липецка, и он сказал, что ему надо посмотреть анализы. В девять вечера.

Семёна я нашёл ровно там, где сказала Лена.

Он сидел на стуле у окна с папкой на коленях и действительно читал карту, и по тому, как он перевернул страницу назад, стало ясно, что читает он её не первый раз и смысла в этом чтении не ищет.

— Величко, — сказал я.

— Илья, — он поднялся. — Я по Кузнецову. Мы его завтра выписываем, я хотел ещё раз глянуть динамику печёночных.

— Печёночные у него в норме с четверга, — сказал я.

— Ну да, — сказал Семён и сел обратно.

Я закрыл дверь и сел на соседний стул.

В палате было пусто, пациента увезли на перевязку, и на подоконнике грелась на утреннем солнце пятнистая кошка с рваным ухом.

— Говори, — сказал я.

Семён помолчал.

— Я боюсь, — сказал он наконец.

— Свадьбы? — спросил я.

— Свадьбы я не боюсь, свадьба, это четыре часа шума, я потерплю, — он положил папку на подоконник, рядом с кошкой, и потёр лицо ладонями. — Я боюсь того, что после. Илья, ты пойми. У меня на руках человек. Не пациент, которого я передал по смене и пошёл домой, а человек, который со мной насовсем. И если я где-то ошибусь, отменить это будет нельзя.

— Ты за неё боишься или за себя? — спросил я.

— За неё, — сказал он не задумываясь. — И это меня пугает больше всего, потому что я себя знаю. Я умею отвечать за чужие жизни по восемь часов подряд, а тут навсегда, и меня никто не сменит.

Я подумал, что ответить, и понял, что ответ у меня один, и он самый простой.

— Слушай сюда, — сказал я, — Ты выучил доступ и стоишь у стола. Ты можешь ещё сорок минут проверять инструмент и слушать чужие мнения, и от этого не изменится ровным счётом ничего. Сделай первый разрез, Семён. А дальше просто не бросай инструмент.