Он снял с себя куртку и накрыл ею человека, лежащего в снегу, потому что переохлаждение убивает после реанимации не хуже самой остановки.

Потом он поднял веко большим пальцем и посветил фонариком.

Зрачок сузился.

— Реагирует, — сказал Артём и сел прямо в снег.

Он вытер лицо рукавом рубашки.

— Что с ним? — спросил Коровин.

— Тело мы вытащили, — сказал Артём. — Сердце пошло, зрачки реагируют, ствол работает. Сознания нет и не будет ещё долго. Вернётся ли он сам, весь, целиком, тот же самый, что был… это покажут дни.

Из машины принесли щит. Илью переложили втроём, зафиксировали голову валиками из свёрнутых одеял, укрыли двумя сверху и понесли к дому.

Бурундук шёл рядом.

Он шёл за ними по снегу, держась вплотную к щиту, у самого плеча, не отставая ни на сантиметр.

Канцелярия пришла в семь двадцать, когда над рекой уже серело.

Артём услышал их первым, низкий гул, за ним второй, за ними свет фар из-за поворота улицы. Колонна шла плотно и быстро, и последние двести метров головная машина просто пробивала сугробы, которые никто не расчищал.

Они встали вокруг двора. Восемь чёрных внедорожников, два грузовика, автобус с затемнёнными окнами, две скорые с гербом Канцелярии на боку. Из машин пошли люди в тёмном, с оружием, и за мгновение весь участок оказался под их контролем.

Игнатий Серебряный вышел из головной машины и остановился.

Магистр был в дорожном пальто поверх мундира. Он обвёл глазами двор.

Рыхлый снег, где лежали кольца Змея, скорая с включёнными фарами у самой черты, укладка, дефибриллятор, кислородный баллон, стреляные ампулы, разрезанная куртка.

Потом Серебряный поднял голову и увидел небо.

Над Муромом, рекой, полями, стояли десятки тысяч духов. Они не двигались.

С этого неба к нему спустился Ворон.

Он шёл вниз широкими кругами, не торопясь, и Артём, стоявший в трёх шагах, ничего не видел, кроме того, как переменилось лицо у магистра тайной канцелярии.

Ворон сел перед ним на снег.

Он раскрыл оба крыла, ровные и целые, размахом с половину крыльца, и сложил их обратно.

Серебряный опустился на одно колено прямо в снег, в парадных ботинках, посреди двора, на глазах у восьмидесяти своих людей, и протянул руку ладонью вверх.

Ворон ткнулся клювом ему в ладонь.

Так они пробыли некоторое время. Артём понял, что Ворон передает Серебряному произошедшее. Потом магистр поднялся, отряхнул колено и стал тем, кем был.

— Снять оцепление, — сказал он. — Периметр здесь не нужен, здесь уже всё кончилось. Шелестова, доклад Государю через десять минут, я продиктую. Медицинская группа, ко мне.

Из автобуса вышли восемь человек в форме.

— Слушайте внимательно, — сказал Серебряный. — С этой минуты вы в подчинении вот у этого человека. — он показал на Артёма. — Он анестезиолог, он всю ночь вёл здесь двоих, во дворе, и он знает, что с ними, а вы ничего не знаете. Его слово исполняется без обсуждения, включая тех из вас, кто в чинах. Вопросы.

Вопросов не было.

— Дальше, — сказал магистр. — Реанимобили в моей колонне два, оба с полным оснащением. Дорога до Муромского Центра расчищена. Три километра, зелёная улица. Артём Викторович, командуйте, как вам удобно.

— Двоих, раздельно, — сказал Артём. — В первой машине женщина, двадцать пять недель беременности, четвёртые сутки тяжёлого течения, состояние после внутриутробной операции на плоде и после кровопотери. С ней иду я, и с ней идёт целитель Тарасов. Во второй машине мужчина, состояние после клинической смерти, реанимация четыре минуты, на трубке, в коме. С ним Величко и Коровин. И ещё одна женщина, лекарь, без сознания от истощения, кладите её к нему же, там есть место.

— Принято, — сказал Серебряный.

Серебряный подошёл к крыльцу, где на щите, укрытый двумя одеялами, лежал человек с трубкой во рту.

— Я привёз шестьдесят вооружённых людей, четверых боевых менталистов и разрешение Государя применять всё это по своему усмотрению, — сказал магистр. — Я опоздал, — он помолчал. — Хороший вы лекарь, Илья Григорьевич.

Он повернулся и пошёл к машинам.

Колонна, взвыв сиренами, на полном ходу вышла со двора в семь сорок пять. Впервые за двое суток дорога на Центр была открыта.

Их встречали у ворот приёмного покоя.

Шаповалов стоял на аппарели в одном хирургическом костюме, хотя было достаточно морозно. Артём увидел его через лобовое стекло ещё с поворота. Рядом с ним стояла Кобрук, за ними две бригады с каталками, дальше в дверях, весь свободный персонал, который был в здании.

Двери первой машины открылись.

— Вероника, — начал Артём, Шаповалов уже шёл рядом с каталкой. — Последние сутки провела дома под куполом, на переносном мониторинге и концентраторе. Диурез был двенадцать в час на минимуме…

— Был, — повторил Шаповалов.

— Был, — сказал Артём. — За последние три часа сорок, пятьдесят пять, семьдесят. Пошли почки, Игорь Степанович. Сами.

Кобрук остановилась.

— С какого момента считаете разворот? — спросила она.

— Со вчерашней операции, — ответил Артем. — Мы убрали у ребёнка то, что тянуло из неё, ещё вчера в семь вечера, и с этого часа процесс встал. Только ночью нам было не до графиков, а к утру это стало видно в цифрах. Белок в моче ноль двадцать восемь против ноль сорока. Отёки уходят. Она мочится сама.

— То есть механика подтвердилась, — сказала Кобрук.

— Подтвердилась полностью, — сказал Артём. — Он был прав по всем трём путям, и он выбрал ту, которая работает.

Нику увезли в реанимационный бокс. Векшина уже ждала там с аппаратом, через несколько минут она вывела на экран сто сорок четыре ровных удара маленького сердца.

Зиновьева стояла над кроватью и говорила вслух то, что за эти сутки никто из них не произносил, анемия сто восемь против ста двух, гемолиза и отёков нет, сознание ясное.

Ника всё это время держала глаза открытыми и смотрела в потолок.

Илью подняли в соседний бокс, дверь в дверь.

Здесь всё было хуже, все это понимали. Его перевели с мешка на аппарат, поставили нормальные линии, взяли кровь, сделали кардиограмму и согрели. К девяти часам подтянулись первые анализы, Шаповалов читал их вслух в коридоре, а Кобрук слушала, прислонившись к стене.

— Мышечные ферменты подняты, как после суток на рабочем месте у станка, — говорил он. — Печёночные подняты умеренно. Почки держат. Свёртывание в границах. Кардиограмма ишемических изменений не даёт. Мозг мы не увидим, пока не сделаем томографию, но зрачки реагируют, ствол работает, дыхательная попытка на аппарате есть, он пытается дышать над машиной.

— Диагноз, — сказала Кобрук.

— А вот с диагнозом плохо, — сказал Шаповалов. — Того, что с ним было, нет ни в одном справочнике. Пишите пока истощение нервной системы крайней степени, кома неясной глубины, состояние после клинической смерти. Всё остальное додумаем, когда он откроет глаза и сам нам расскажет.

— Если откроет, — сказала Кобрук. — Я обязана говорить это вслух, Игорь Степанович. Я тут главврач.

В боксе, на подоконнике сидел бурундук.

Семён вошёл следом и сразу же встал у двери, чтобы не мешать. Фырк спрыгнул на кровать, прошёл по одеялу и сел Илье на грудь, у самого края повязки, которой прикрыли ссадину от электродов.

Он опустил морду, потом поднял.

— Свет на месте, — сказал Фырк. — Шар цел, стоит, где стоял, ни трещины. Искра при нём, Сонар тоже, ничего у него не выгорело, всё тусклое. Ему надо просто накопить.

Шаповалов выслушал, кивнул и сел на стул у кровати.

— Тогда наша часть простая, — сказал он. — Держать давление, воду, сахар, кормить через зонд, крутить с боку на бок, беречь лёгкие и ждать. Всё, что мы умели, мы уже сделали. Остальное он сделает сам, если у него хватит на это сил.

— А если не хватит? — спросила Кобрук.

Шаповалов посмотрел на Илью, который лежал перед ним на кровати с трубкой во рту.