— Поздравляю, — он от души хлопнул меня по плечу. — И готовься, лекарь. Спать будешь стоя. Я тебя научу спать с открытыми глазами у операционного стола, навык у меня отработан до совершенства, могу читать лекции.

— Запишусь первым.

— Поздравляю, Илья, — Семён подошёл следующим и покраснел. — правда. Очень рад.

— Спасибо, Семён.

— По статистике, — сказала Зиновьева от своего угла, не поднимая головы от журнала, но с той интонацией, по которой было понятно, что она улыбается, — мальчики, зачатые летом, имеют вес при рождении в среднем на восемьдесят граммов выше. Готовьте руки, Илья Григорьевич. И спину.

— Учту в плане тренировок.

Дверь распахнулась, и в ординаторскую внесло барона фон Штальберга с коробкой, обтянутой бархатом.

— Илья Григорьевич! Узнал час назад, всё бросил! — барон сиял и протягивал коробку обеими руками. — От нас с Каменским, наследнику. Прошу.

В коробке, на атласе, лежала погремушка. Серебряная, кованая, с вензелями по рукояти и, насколько я понял, с фамильным гербом Штальбергов на торце. Весила она как хороший хирургический ретрактор.

— Барон, — сказал я, — он ещё не родился, а вы его уже в совет директоров записываете.

— И запишем! — барон ни на миг не смутился. — Лет через тридцать. А пока пусть привыкает к серебру, это дисциплинирует.

— Поздравляю, командир, — Тарасов сунул руку жёстко, по-своему. — Пацан это хорошо. Пацана можно в травматологию.

— Он сам выберет.

— Выберет травматологию, — сказал Тарасов с уверенностью, у которого не забалуешь, и отошёл.

Коровин поздравлять не стал, он действовал, к концу планёрки на моём столе стоял стакан чая с блюдцем, а на блюдце лежали два пряника, и происхождение их обсуждению не подлежало.

Последней подошла Лена. Она дождалась, пока схлынут остальные, и не стала жать руку, просто встала напротив, посмотрела на меня со спокойной теплотой, которой я ей желал с той самой ночи и которая, судя по всему, у неё наконец была.

— Береги её, командир, — сказала она. — Ты умеешь, я видела.

— Берегу.

Она кивнула и отошла к своему стулу, по дороге глянув так коротко на Семёна, что Семён уронил ручку.

Я выждал ещё некоторое время, дал всем дошуметь и хлопнул в ладоши.

— Всё, лирика закончилась. Что по сводке?

Сводка была штатной, два поступления за ночь, оба стабильные, плановый график на день полный, операционная готова к девяти. Центр работал, как работает выверенный прибор, я уже собирался закрывать планёрку, когда Семён поднял руку.

По сводке у Семёна был пациент, ради которого он придержал остальных.

— Мужчина, сорок один год, из области, перевод из районной больницы, — Семён докладывал по своей манере, от общего к худшему. — Три недели лихорадка до тридцати девяти, боли в правом подреберье, неделю как желтуха и растёт живот, асцит нарастает на глазах. В районе крутили сепсис, сеяли пять раз, всё стерильно. Потом крутили онкологию, маркёры чистые, на снимках очаговых образований нет, но печень увеличена и структура пёстрая. Вчера консилиум области написал «прогноз крайне неблагоприятный, диагноз неясен» и перевёл к нам. Гепатологи смотрели утром, разводят руками.

— Ведите.

В палате лежал жёлтый измученный человек с животом на седьмом месяце, если считать по акушерским меркам, по глазам его было видно, что слово «неясен» он прочёл в своих бумагах сам и выводы сделал тоже сам, самые плохие.

— Здравствуйте, — сказал я. — Илья Григорьевич Разумовский. Сейчас посмотрим, что у вас.

Сначала я сделал то, чему меня учили до всякого Сонара. Посмотрел склеры, жёлтые, густо. Посмотрел живот, расширенные, синие, набухшие вены вокруг пупка, расходились от него в стороны, и любой студент четвёртого курса обязан знать, как называется эта картина и о чём она кричит.

Простучал границы печени, ниже рёберной дуги на ладонь. Прощупал край, плотный, болезненный. Селезёнка тоже вышла из-под рёбер. Картина складывалась уже руками, и руки говорили, венозный застой, кровь не уходит из печени, ищите где.

Я положил ладонь ему на правое подреберье и включил Сонар.

Под ладонью лежала огромная, застойная печень, и кровь стояла в ней. Не текла, стояла, все три печёночные вены были наглухо закрыты старыми тромбами, уже организованными по краям, и вся венозная кровь органа искала обходные пути и не находила. И одна деталь достраивала картину до учебной, хвостатая доля, у которой свой, отдельный отток, в обход печёночных вен, была увеличена вдвое и работала за всех.

Я снял ладонь. Дальше было дело техники и анамнеза.

— Ноги отекают? — спросил я.

— Отекают, — удивился пациент. — Кто вам сказал?

— Вены на животе появились? Синие, вокруг пупка, раньше не было?

— Появились… жена заметила с месяц назад.

— Достаточно, — я повернулся к Семёну. — Это не онкология и не сепсис. Синдром Бадда-Киари, тромбоз всех трёх печёночных вен, застой тотальный, хвостатая доля компенсирует, но она одна и уже на пределе. Отменяйте онкологический протокол. Антикоагуляцию начинаем сейчас, гепарин по схеме, под контролем. Кровь на расширенную коагулограмму и на скрытые причины тромбоза, у мужчины в сорок один год три вены сами собой не закрываются, будем искать, почему. И готовь его к шунтированию, поставим обход, дадим крови дорогу мимо тромбов. Через час беру в операционную соседа, этого, завтра первым номером, за сутки антикоагуляция его подготовит.

— Понял, — Семён писал со скоростью стенографиста. — Диета, режим?

— Соль ограничить, постельный до завтра. И скажите жене, что диагноз есть. Это лечится.

Пациент на койке смотрел на меня так, как смотрели на меня в этой должности уже многие, и к этому взгляду я не привык.

— Лекарь… А в области три недели…

— Болезнь ваша редкая, один случай на сто тысяч. Никто не виноват, что её не узнали в лицо. Отдыхайте. Завтра будем чинить.

— Лекарь, — сказал пациент мне в спину, когда я уже шёл к двери. — А точно лечится? Вы не для жены это… У меня дочь в десятом классе. Мне бы до её выпускного, а там уж.

Я обернулся. Такие вопросы задают, глядя в пол, а этот смотрел мне в глаза, и отвечать ему следовало так же.

— Точно, — сказал я. — Болезнь у вас тяжёлая, врать не буду, и лечить будем долго. Но с выпускным начинайте выбирать костюм.

Он кивнул и было видно, что до этой минуты человек отправился умирать, а теперь лечиться. Это разные положения тела, я их различаю с одного взгляда.

В коридоре Семён догнал меня с последним вопросом:

— Илья, а если бы не Сонар?

— Если бы не Сонар, я бы назначил допплер печёночных вен и получил тот же ответ к вечеру, — сказал я. — Сонар экономит время, Семён, а не голову. Голову извольте иметь свою. Хвостатую долю на снимках было видно ещё в области, просто никто не спросил себя, почему она растёт одна.

Семён кивнул и унёсся отменять протокол. Машина Центра развернулась на новый курс за четверть часа, и к обеду человек из области получил в свою историю болезни первую за три недели строку, в которой был смысл, диагноз, план, дату операции.

Так у нас шли дни. Я бы не отказался, чтобы они шли так подольше.

На Луне в этот час шёл совет, и Ррык стоял на арене амфитеатра, у самого края, там, где положено стоять докладчику от нижнего мира.

Амфитеатр уходил ярусами вверх, в темноту, полкилометра лунного базальта, и в ложах сидели старейшие. Сегодня их собралось немного, дело считалось решённым, дорожную карту союза обсуждали четвёртый месяц, все выкладки лежали перед Советом, и оставалась ратификация, подпись и формальность.

Люмьер занимал председательское место, Хорста дремала в своей ложе первого яруса, Альдо сидела прямая, с лапами на кромке, и вела заседание по регламенту.

Свет здесь не имел источника и ровно лежал на базальте. Ррык не любил Луну. Он был духом города, шума, печного дыма и голубей, и от здешней вечной правильности у него сводило хребет.