Ника выдохнула и крепко сжала мою руку, глаза у неё были мокрые, она даже не думала это скрывать.

— Мальчик, — повторила она. — Илья. Мальчик.

— Слышу, — сказал я.

Больше у меня слов не нашлось. Сын. У меня будет сын. Я знал вероятности, я лекарь, я две жизни считал вероятности, и вот одна из них лежала на экране, толкалась пяткой и ничего не стеснялась.

И тут прорвало Фырка.

Три месяца молчания, утиного шантажа, застегнутого рта вышли из бурундука одним залпом. Он подпрыгнул на мониторе так, что экран качнулся на кронштейне, и заорал на весь кабинет, благо слышали его только двое из четверых:

— Да я знал! Я с первого дня знал! У него аура синяя, тут и смотреть нечего было! А вы мне, датчик, датчик! Три месяца датчика ждали! Да я ему уже мысленно колыбельные подобрал, четыре штуки, одну про орехи! С вас утка, Разумовские! Две утки! Прямо сегодня, и не вздумайте торговаться, я всё выстрадал честно!

— И заметь! — бурундук перегнулся с монитора, тыча лапой в экран. — Кулак показывает! Это он мне, я считаю. Мы договоримся, боец, у меня к тебе уже список тем, орехи, справедливость, устройство мира. Расти давай!

— Что ты там шипишь себе под нос, Илья Григорьевич? — тётя Зина покосилась на меня, не отрываясь от датчика.

— Радуюсь, — сказал я честно.

— Правильно делаете. Такому и радоваться, — она пощёлкала кнопками, и сбоку аппарата зажужжал принтер. — Сейчас я вам его на память отпечатаю. Первое фото, между прочим, цените.

— Зинаида Павловна, — Ника приподнялась на локте, — а точно? Ну, то есть… точно-точно?

— Золотце, — тётя Зина посмотрела на неё, — я в этом кабинете определила пол четырём тысячам человек. Ошиблась один раз, в восемьдесят девятом, и тот потом сам передумал, я считаю. Точно. Мальчик, и характер уже виден, датчик ему надоел, отворачивается. Весь в отца, тому тоже вечно некогда.

Термобумага выползла тёплой. На ней стояло зернистое серое пятно, в котором посторонний человек не разобрал бы ничего, а родитель безошибочно видел голову, спину и поднятый к лицу кулак. Я взял снимок за края и поймал себя на том, что держу его бережнее, чем держал сегодня зажим на печёночной ножке.

— Спасибо, тётя Зина, — сказала Ника, поднимаясь и одёргивая свитер.

— Идите уже, — тётя Зина махнула на нас рукой, но глаза у неё улыбались. — И это. Илья Григорьевич. Вы там начальник или кто. Отпуск ей с тридцатой недели, и без разговоров.

— Есть отпуск с тридцатой недели, — сказал я.

До машины через больничный двор было двести метров, и на этих двухстах метрах Ника успела перебрать половину святцев.

— Может, Артём? — она загибала пальцы на ходу. — Нет. Один Артём у нас уже есть, за операционным столом запутаетесь, кто кому «подъём давления». Михаил? Миша Разумовский. Звучит. Или Александр?

— Александров в этой стране и без нас достаточно, — сказал я. — Начиная с самого верха.

— Тоже верно, — она посмеялась и посмотрела на меня сбоку, осторожно, и я по этому взгляду понял, что следующая фраза у неё заготовлена и она примеряется. — А если… в честь кого-то из старших? Так делают. Родовое имя, память.

Меня передернуло изнутри, коротко, и я удержал это, на лицо оно не вышло. Родовые имена. Память. У моего сына по отцовской линии память лежала во втором корпусе под простынёй, пока её не увезли, и оставила по себе подвал, лампу и таблицы совместимости. Дед по отцу. Нет уж.

— Никаких родовых имён, — сказал я мягко, но так, что мягкость никого не обманула. — Ни по одной линии. Пусть у парня будет своя история, чистая, с первой страницы. Без нашего багажа.

У парня будет фамилия Разумовский, и это правильная фамилия. Всё остальное из наследства я предпочел бы оставить в архиве, на дальней полке, под грифом, рядом с одним черновиком. Имя — первое, что человек получает чистым. Пусть хоть оно будет без истории.

Ника посмотрела на меня ещё секунду и кивнула. Она знала мой багаж не весь, но главные вещи в нём она знала, и давить не стала. За это я её и люблю, вторая причина за день.

— Тогда думаем дальше, — сказала она. — Спокойно. Время есть.

— Зачем думать? — Фырк на плече встрепенулся, учуяв вакансию советника. — Всё же очевидно. Назовите Добрыней! Мужественно, надёжно, духи одобрят. Или вот, Иннокентий! Звучит-то как: «Иннокентий Ильич, не извольте плакать, кушать подано». Сразу уважение, сразу вес!

— Фырк.

— Что «Фырк»? Я, между прочим, единственный в этой семье, кто его уже три месяца знает лично. У меня преимущественное право голоса.

— У тебя преимущественное право на утку, — сказала Ника. — Не путай полномочия.

— Ладно, — Фырк сменил тактику. — Не Иннокентий. Тогда компромисс, пусть будет два имени, как у знатных. Одно ваше, любое, не жалко. Второе моё, совещательное. Я предлагаю Орех.

— Совещательное имя Орех, — повторила Ника. — Разумовский, ты это слышишь?

— Слышу. Фырк, у людей не бывает совещательных имён.

— У людей много чего не бывает, а потом смотришь, завели, — сказал бурундук философски.

Дальше он хотел развить мысль, вспомнил про вечер, про духовку и про то, что уток обещано две, и стратегически промолчал.

С именем мы решили не торопиться. До весны было время.

Обои с жирафами легли ровно.

Клеил я их в два вечера, по всем правилам, с отвесом и прикаткой, и жирафы теперь шли по стене детской ровными рядами, жёлтые, длинношеие, числом сорок два на четырёх стенах, я посчитал, пока сохли. Сегодня оставался бортик.

Я сидел на полу у кроватки с отвёрткой и подтягивал винты, все восемь, по кругу, эта работа была лучшей за день. Руки хирурга любят простые задачи, винт, шайба, четверть оборота, проверил люфт, дальше.

Никто не кровит, ничего не падает по давлению. Бортик перестал качаться на шестом винте, оставшиеся два я дотянул из уважения к профессии.

Ника сидела в кресле у окна и перекладывала крошечные вещи, распашонки, носки размером с мой большой палец, часть вещей она сворачивала по какой-то своей системе, а часть просто держала в руках дольше нужного.

— Этого будем звать Пятнистый, — Ника показала на жирафа над кроваткой, у которого при поклейке чуть сдвинулся рисунок и пятна легли гуще соседских. — Он бракованный, значит, наш любимый.

— У тебя все бракованные любимые.

— Работа такая, — сказала она. — За здоровыми ты присматриваешь.

На карнизе, над шторой, вниз головой спала Айла. Она появлялась в доме бесшумно, ближе к ночи, занимала свой карниз и висела до рассвета, я знал, что этот сон у неё особый, тело отдыхало, а слух работал.

Я закрутил последний винт, сел на пол спиной к кроватке и посмотрел на это все. Жирафы. Носки. Спящий на карнизе дух. За окном, если поднять астральное зрение, над домом чуть отдавал золотом купол, без единой прорехи, и под этим куполом моя жена сворачивала распашонки, а внутри у неё толкается мой сын.

— Знаешь, что странно? — сказала Ника, не отрываясь от своих распашонок. — Я перестала проверять замки. Всю жизнь проверяла, со скорой ещё привычка, по два раза за вечер. А тут месяц живём, и ни разу не встала ночью проверить. Дом какой-то… правильный.

Про купол она знала, но купол был для неё словом, а замки, привычкой, и то, что слово победило привычку, говорило о камне больше всех инструкций.

Я поймал себя на мысли, которую следовало записать, потому что таких мыслей у меня не было ни разу, мне не нужно было ждать удара в спину. Вообще. Ниоткуда. Я сидел на полу собственной детской, спиной к двери.

«Дом лечит того, кто лечит». Старик в Пекине знал, что писал.

— Всё, — сказала Ника, укладывая последний носок. — Спать. Твой сын и я требуем горизонтали.

Свет мы погасили в одиннадцать. Дома было тихо, я сразу уснул, как засыпал теперь каждую ночь, это тоже было новостью, к которой я ещё не привык.

К утренней планёрке новость знал весь Центр.

Медицинское радио работает быстрее любого телеграфа, это закон природы, когда я вошёл в ординаторскую, по лицам всё было ясно ещё до первого слова. Первым не выдержал Артём.