Грач смотрел на доску, на перечеркнутую ИТП и крупную надпись поверх, и я видел, как у него в голове крутятся колёсики, ища дыру. Дыры не было.

— Гарднер—Даймонд, это диагноз исключения, — подала наконец голос Зиновьева, и в нём звенела её въедливость. — Красивая теория, но, чтобы я в неё поверила, я хочу видеть, что мы отмели всё остальное. Иначе грош цена такому диагнозу.

— И правильно хочешь, — сказал я. — Давай отметём вслух, чтоб никому не было обидно. Системная волчанка, антинуклеарные антитела чистые, отмели ещё днём. Васкулит, маркеры в норме, СОЭ спокойная, воспаления в сосудах нет, отмели. Лейкоз, формула чистая, бластов в мазке нет, ты сама смотрела. Болезни свёртывания, вся коагулограмма в порядке, кроме тромбоцитов, а тромбоциты мы только что объяснили. Тромботическая микроангиопатия, в мазке плавали бы обломки эритроцитов, а их нет, мазок чистый, — я загибал пальцы и под каждым стирал с доски ещё строчку. — Что остаётся, Александра? Молодая женщина. Спонтанные синяки и кровь из целой кожи. Жжение перед раной. Чудовищная чувствительность к собственной крови, которую мы час назад своими глазами увидели на уколе. Когда отбросишь всё невозможное, то, что осталось, и есть твой ответ, каким бы редким он ни был.

Зиновьева поджала губы, прошлась глазами по обчищенной доске, на которой от всех версий уцелела одна, и медленно кивнула.

— Принимается, — сказала она. — Пока. До пробы.

— До пробы, — согласился я.

— Красиво, — медленно проговорил Тарасов. — Аллергия на свою кровь, допустим. Стигматы объяснили. А лёгкие? Откуда у неё в лёгких отёк и кровотечение? Ваш Гарднер с Даймондом синяки делают, а не топят человека. От такой болячки не умирают. Значит, одно из двух. Либо ваша аллергия тут ни при чём и лёгкие, это что-то третье. Либо я снова про две болезни, а вы мне про бритву.

— Про бритву забудьте, — сказал я. — Есть другой закон. Закон Хикама. Звучит так, у пациента может быть ровно столько болезней, сколько ему вздумается. Природе на нашу любовь к простоте плевать. И у этой девочки их две. Они сцепились друг с другом и едва не убили ее.

Я вернулся к доске и под «Гарднер—Даймонд» подписал второе.

— Грач прав, в крови инфекции нет, лейкоциты чистые. Потому что инфекция у неё не в крови. Она в лёгких. Тихая, вялотекущая, какая годами тлеет и не высовывается. Откуда? Вспомните, откуда девочка. Старый монастырь, кельи, сырые подвалы, где она простаивала ночи на коленях. Плесень по стенам, споры в воздухе. Идеальный рассадник для грибка. Скорее всего, аспергиллёз или что-то из той же компании. У здорового человека иммунитет такую дрянь держит в узде годами, не пуская дальше мелкого очага. Она и держала. А мы пришли и влили преднизолон.

— И сняли сторожа, — тихо сказал Семён.

— Да, — кивнул я. — Грибок только этого и ждал. Иммунитет рухнул за часы, он пошёл в рост. А грибок этой породы любит прорастать прямо в стенку сосуда и разъедать её. В лёгких сосудов не счесть. Стенки не выдержали и начали рвать. Вот тебе и кровь в альвеолах. А дальше, — я постучал маркером по доске, — дальше включается первая болезнь и добивает. Кровь хлынула в лёгкие, в ткань. А у неё на собственную кровь, мы только что выяснили, дикая аллергия. И там, где у любого другого было бы просто кровотечение, у неё в ответ полыхнуло бешеное воспаление. Молниеносный отёк. Лёгкие за минуты налились, как губка. Две болезни, поодиночке терпимые, сложились и едва не утопили её насмерть.

Тарасов смотрел на доску и медленно тёр подбородок.

— Складно, — буркнул он. — Слишком складно. Я в реанимации не люблю складно. Я люблю, когда доказано.

— Будет доказано, — сказал я. — Идёмте. Покажу.

Мы прошли в палату. Мария лежала под наркозом, дыхание ей гнал аппарат, монитор держал сатурацию на девяноста четырёх, и впервые за вечер на неё можно было смотреть без страха, что она задохнётся у тебя на глазах. Я взял со столика шприц и набрал из её венозного катетера капельку крови, совсем чуть.

— Гарднер—Даймонд проверяется просто, — сказал я, поворачивая её левое предплечье внутренней стороной вверх, нетронутой, чистой кожей кверху. — Если я прав, и у неё аллергия на свои же эритроциты, то достаточно ввести ей под кожу её собственную кровь, и в этом месте поднимется такая же реакция. Воспаление, боль, багровый кровоподтёк.

Я ввёл каплю внутрикожно, тонкой иглой, под самую поверхность, так что вздулся крошечный волдырь. Рядом, отступив на ладонь, я тем же манером ввёл столько же обычного физраствора. Соль и вода, пустышка. Контроль.

— А здесь, — я кивнул на второй вкол, — ничего быть не должно. Если в первой точке завтра нальётся синяк, а во второй кожа останется чистой, значит, дело не в игле и не в проколе. Дело именно в её крови. Тогда диагноз подтверждён, чёрным по белому.

— Завтра? — Тарасов поморщился. — А чего не сейчас? Я думал, вы фокус покажете. Раз, и синяк.

— Это вам не цирк, — сказал я. — Реакция небыстрая. Ей нужно часов двенадцать, а то и сутки, чтобы развернуться в полную силу. К утру всё будет видно. Я бы и рад мгновенно, да тело торопить не умеет. — Я отметил обе точки маркером, обвёл, подписал «кровь» и «контроль». — Утром проверим. А до утра лечим вторую болезнь, ту, что в лёгких, потому что она убивает быстрее.

Айла на моём плече шевельнулась, вытянула мордочку к подписанным кружочкам на предплечье спящей девочки и тихо проговорила, для меня одного:

— Хитро, Лукумон. Ты заставил её тело само за тебя сознаться.

Я ничего ей не ответил. Сознаваться телу предстояло до утра, а лечить я собирался прямо сейчас.

Лечение я расписал тут же, у кровати, на ходу диктуя Зиновьевой, а та строчила в лист назначений.

— Гормоны отменяем совсем, ни капли больше, — говорил я. — Они нам её чуть не убили, спасибо, наигрались. Дальше бьем по грибку, и бьём сразу тяжёлым, не дожидаясь, пока вырастут посевы, у нас нет на это времени. Вориконазол, в вену, нагрузочная доза. Плюс антибиотик широкого спектра, прикрыть от обычной бактерии, мало ли что там ещё притаилось рядом с грибком. Кровь унимаем транексамом, продолжаем капать, он подсушит кровотечение в лёгких. И главное, — я посмотрел на спящую девочку, на ровную линию её дыхания под аппаратом, — держим её в седации. Глубоко. Не будим.

— Зачем держать под наркозом, если стабильна? — спросила Зиновьева, не отрываясь от листа. — Можно было бы и будить помаленьку.

— Затем, что у неё первая болезнь сидит в голове, — сказал я. — Гарднер—Даймонд запускается стрессом. Пока она спит, у неё нет ни страха, ни ужаса. Психика молчит, сосуды не спазмируют, новых кровотечений нет. Мы ей дадим отдохнуть от самой себя, пока грибок в легких не отступит. Разбудим, когда легкие подживут и можно будет говорить с ней спокойно, без капельницы и трубки. Сон, это сейчас тоже лекарство. Едва ли не главное.

Зиновьева кивнула, дописала, отдала лист медсестре, и завертелось привычное реанимационное колесо. Вориконазол пошёл в вену, транексам капал, монитор держал девяносто пять и не отдавал ни деления.

Я вышел в коридор. За окном давно стемнело, больница перешла на ночной ход и я вдруг вспомнил, что обещал Нике быть дома часа через два. С тех пор прошло пять. Я достал телефон.

Она ответила после первого гудка, будто держала трубку в руке.

— Живой? — сказала она. В голосе уже не было вопроса, был усталый диагноз.

— Живой, — сказал я. — Прости. Красный код. Девочка та, послушница. Чуть не потерял.

— Чуть не потерял или потерял?

— Чуть. Вытащили. Я тут до утра, Ник. Не могу её бросить, я ей этой кашей сам в лёгкие и заехал, мне и расхлебывать.

В трубке помолчали. Я слышал, как она дышит.

— Я так и поняла, когда ты к десяти не приехал, — сказала она наконец. — Ужин в холодильнике, твоя кружка с отбитой ручкой на полке, не вздумай пить из неё больничную бурду. Вытащишь девчонку, приезжай. Хоть к утру, хоть когда. Я подожду.

— Спи, — сказал я. — Тебе нельзя на нервах.